— Добро, — сказал командир. — Давайте пробу. — И, обратясь к Пологову, распорядился: — Сразу после обеда играйте большую приборку. Прикажите поставить выстрел и спустить катер, шлюпку и баркас. После обеда обойдем крейсер и посмотрим, что надо еще сделать, пока стоим на рейде. Ближе к ужину ожидаются баржи с боезапасом и водолей, так что времени на раскачку у нас нет.
Пологов просиял — все складывалось именно так, как он задумал, — но тут же нахмурился, чтобы это не было истолковано превратно, тотчас же собрал командиров боевых частей и начальников служб и сжато растолковал им, что после обеда объявляется большая приборка, которую следует уложить в два часа, — потом подойдут баржи с топливом и боезапасом. Вечером же команде можно будет стирать белье и мыться в бане. Порядок, нарушенный доковыми работами, возвращался на корабль. Иначе не могло и быть, потому что не вода держит корабль на плаву, а привычный порядок, простой и понятный, как таблица умножения: если медь, то она должна быть надраена до блеска, а если краска, то она должна быть стерильно-чистой, чтобы старпом, проведя по ней платком, не запачкал этот платок.
Минута в минуту, как и следовало, вахтенный офицер объявил большую приборку и распорядился подать к парадному трапу командирский катер, на который тотчас же сошли командир, старпом Пологов и главный боцман Крутов. Командир распорядился сделать несколько кругов вокруг крейсера, предупредив при этом старшину катера:
— Особенно не гоните. Дайте время помыслить.
Старшина сделал и один круг, и другой, то почти вплотную подходя к борту, то отходя от корабля больше, чем на кабельтов, чтобы командир со старпомом — мичмана Крутова, как и прежнего главного боцмана, старшина катера во внимание не принимал — могли все осмотреть и, как сказал командир, «помыслить».
— В общем-то ничего страшного, — сказал Пологов, которому царапина с борта представлялась огромной, бросающейся в глаза, как заплата, а на самом деле она и не бросалась в глаза, и совсем не была огромной.
— Страшного-то ничего, — согласился Румянцев. — только учти, что идти придется Большим Бельтом, а он чуть пошире нашей Невы. Считай, что всей Европе выставим себя напоказ, а там, говорят, люди глазастые.
— Нук что ж, что Большим Бельтом, — проворчал Крутов. — И Европа нам не указ. Это теперь в диковинку, а мы до революции не то что Большим Бельтом, но и Малым хаживали, и Зундом, случалось, и Кильским каналом. Так что всего насмотрелись.
Старшина катера, хотя и делал вид, что занят штурвалом, слышал весь разговор отлично и скорехонько изменил свое отношение к главному боцману: «Мужик-то, кажется, ничего, даром что тюфяк тюфяком».
— Чего вы там насмотрелись — это ладно, — небрежно, чтобы не дать повода Крутову возомнить о себе черт знает что, сказал Румянцев. — Подумаешь, они ходили, а когда, спрашивается, это было-то? — Но тут же и поправился, чтобы не обидеть Крутова: — А теперь на нас смотреть будут. Будут или не будут, Михаил Михайлович?
И это отметил старшина катера: «Ишь ты, по имени-отчеству величают, видать, мужик не такой уж тюфяк», — но виду опять-таки не подал, как будто ничего и не слышал. Словом, всем видом своим выражал присутствие полного отсутствия.
— А чего делать-то — пусть себе смотрят. На то им гляделки дадены, — опять проворчал Крутов, снял фуражку, почесал козырьком затылок, хотел водрузить ее на место, но тут же раздумал. Ветер с материка, со стороны Рамбова, был слабый и теплый, и голове, истомившейся под фуражкой, захотелось побыть простоволосой. — Краситься надо, — нехотя сказал Крутов. — Заплатанными и дома стыдно ходить, а мы в люди собираемся.
— Мы уже красились, — так, словно бы не Крутову, а к слову, заметил Пологов.
— Когда это красились-то?
— По ранней весне, — кротко промолвил Пологов и мельком взглянул на командира, который безучастно смотрел на материк, облитый солнцем, и, казалось, отстранился от их разговора, хотя Пологов-то знал, что он все слышал. — Ну может быть, на исходе зимы, — поправил себя Пологов, твердо помнивший, что они красились перед тем, как перейти на южную Балтику.
— Зимой-то красятся только недоумки, — вразумительно проговорил Крутов. — Оно и видно по краске-то.
Пологов переступил с ноги на ногу и снова посмотрел на командира, который как раз и подал тогда эту в общем-то весьма сомнительную мысль, но Румянцев был неприступно-важен и загадочно-молчалив.
— Теперь красятся тогда, когда есть время и краска. А зима или лето — это уже вопрос второстепенный.
— Какой же недоумок зимой велит краситься? — повторил Крутов.
— Так уж сразу и недоумок! Экий вы, Михаил Михайлович, сердитый человек! — пожурил Крутова старпом Пологов, невольно кося глазом на командира. — Города вон тоже теперь по зимам красятся.
— Дуракам закон не писан, — проворчал Крутов.
— Между прочим, краситься зимой распорядился я, — неожиданно сказал Румянцев; все повернулись к нему, а старшина катера подумал: «Все, мужичок-тюфячок, тут тебе и крышка».
Крутов исподлобья поглядел на командира и глухо сказал:
