— Не-е, я вас дураками не делаю. Я хочу, чтоб вы все умные были и понимали с полуслова, чего положено и чего не положено, когда положено и когда не положено. Тут у меня не частная лавочка, и я сам не лавочник. Торговле не обучался и торговаться не собираюсь. Получайте сколько дают, а не хотите получать, пропускайте следующего.
Большую приборку объявили раньше, чем решили краситься, поэтому Крутов резонно рассудил, что нечего попусту изводить ветошь, соду и мыло, если после покраски придется все скоблить заново.
— Слушай, мичман, — тем не менее не унимался Медовиков, — я все-таки хочу знать, по какому праву ты нас притесняешь, как последних салажат?
— А я, видишь ли, рябых не люблю, — сказал Крутов, усмехаясь. — У рябых, говорят, лицо неулыбчивое и душа темная.
Медовиков побелел так, что скулы у него зарделись и словно бы стали выпирать наружу, но он сдержал себя.
— Я бы попросил…
Крутов перебил его:
— Не надо просить, я ж не красная девица. Это в-третьих, а в-пятых, прошу учесть и запомнить: меня на «вы» уже тогда звали, когда ваша светлость ходила под стол мараться. — Крутов побагровел и неожиданно рявкнул: — Кругом!.. Шагом!.. — Он тотчас же остудил себя и спросил ровным голосом: — А вас что, тоже повернуть или будете получать то, что дают?
— Получим то, что дают, — сказал из-за спины мичманов, кажется, кто-то из матросов.
— Получайте и не шумите. У меня от вашего шуму звон в голове стоит.
Крутов постоял еще для приличия среди мичманов и не торопясь пошел вдоль палубы, заглядывая во все уголки и прикидывая, что уже сделано и что надо еще сделать, и получалось, что сделано уже все, но сделано порой так скверно, по его разумению, что надо было все немедленно переделывать: и концы-то на вьюшки были не так намотаны, и стопора-то на вьюшках не смазаны, и якорь-цепь худо покрашена, и шлюпки давно не мыты, а медь, естественно, в них не чищена, впрочем, медь плохо отдраена и на палубе, и черт-те знает что еще, и еще, и еще… Он шел и запоминал, но так как всего того, что следовало бы запомнить, было невпроворот, то он и перестал запоминать, только удивлялся, а постепенно начал и недоумевать. И когда он таким образом дошел до кормы, за ним прибежал рассыльный вахтенного офицера и передал Крутову, что его зовет к себе старпом — капитан второго ранга Пологов.
Крутов тотчас повернул и пошел к старпому, прикидывая в уме, с чего же начать приводить в порядок хозяйство верхней палубы, и, как он ни крутил, выходило, что надо все заново перекрасить, и тогда все само собой — разумеется, с приложением матросских рук — станет на свои места.
Пологов уже собрался уходить и только ждал, когда придет Крутов, и лишь тот распахнул дверь, как сразу же спросил:
— Ты что там с мичманами не поладил?
— Не с мичманами, а с Медовиковым, и не я с ним, а он со мною.
— Допускаю, но в чем там дело-то?
— Если мичман жалуется на главного боцмана, это уже не мичман, а балерина. У меня верхняя палуба, а не сцена Мариинского театра, на которой выделывают пируэты. У меня должен быть порядок.
— Допускаю, но в чем же все-таки дело?
— А тут не надо ничего допускать. Тут и так, что положено, то допущено.
— Михаил Михайлович, они на тебя жалуются, а ты шуточками отделываешься.
— Кто жалуется?
— Тот же Медовиков.
— А-а… Ну если Медовиков, тогда ничего. Я им на приборку ветоши и прочего приборочного материала одну только четверть велел выдавать против требуемого. Он и взбеленился, а того, дурья голова, не понимает, что после покраски придется все заново мыть и драить. Тогда-то и пригодится ветошь с мылом.
— Ну правильно, а что еще?
— А еще то, что он меня стал тыкать. А я не привык к такому обращению. Мне сам министр к каждому празднику правительственную телеграмму присылает.
Старпом покивал головой, дескать, все правильно, чего там этот Медовиков антимонию развел, подумаешь, главный боцман замечание сделал, так ведь это ж главный хозяин палубы, бывало-то, получить замечание от главного боцмана почиталось позорнее, чем от вахтенного офицера…
— Добро. Ты их строжи, мичманов-то, только не очень. Они все-таки не первогодки, а сверхсрочники.
Крутов даже руками развел.
— Как уж умею, — сказал он с обидой.
Старпом снова покивал головой, дескать, чего уж там, и так все ясно, и спросил:
— Сколько там у нас краски, посмотрел?
— Подсчитывают…
— Долго копаются.
— Не, недолго, наверное, уже подсчитали. Да вот я сейчас мигом, так что, думаю, сейчас же и доложим.
— Я — к командиру, доложишь через полчаса. Если своей не хватит, прикинь, у кого можно занять.
Крутов вышел от старпома помрачневший: «Ах жаловаться, на меня жаловаться? Да разве это видано, чтобы на службу жаловались? Если мичмана начнут жаловаться, то чего же ждать от матросов?» Он снова пошел в нос и возле первой башни встретил Паленова, который из шланга смывал палубу.
— Здорово, служба, — сказал Крутов негромко.
— Здравия желаю, товарищ мичман.
— Вот что, парень, после авральных работ приходи ко мне. В баньку вместях сходим. Попаримся. У меня веник березовый припасен.
