«Повременить бы со швартовыми-то», — подумал Пологов и ничего не сказал, потому что любое возражение командир воспринял бы сейчас как ослушание.
Швартовый конец тотчас же отдали, буксир отошел в сторону, и крейсер начал выгребать своими винтами, поднимая со дна бурый и сизый ил — здесь было мелко.
Румянцев, словно бы подслушав мысли Пологова, пробурчал:
— Помимо надежности есть еще и приличия. Так вот, неприлично крейсеру появиться на рейде, выставив вперед корму. И не только выпятить ее, но еще и позволить, чтобы за нее уцепился буксир и волок, как последнюю шлюху.
— Это уж слишком, — миролюбиво заметил Пологов.
— Может быть, и слишком, зато наглядно.
— Чувствуется школа мичмана Крутова, — помолчав, все же сказал Пологов, и Румянцев тоже помолчал и сказал:
— В школе Крутова мы все учились. Так что чего уж попрекать его!
«Да я и не попрекаю, — молча возразил Пологов, словно бы и оставив за собою последнее слово, но притом и командиру не поперечив. — А только и зазорного ничего нет выйти задом на рейд. Каждый знает — не от стенки идем, а из дока».
Крейсер легонько тряхнуло, и Румянцев, а за ним и Пологов, перегнувшись через леера, попытались рассмотреть, что там, под кормой, произошло, и, увидев вдоль бортов ошметки грунта, поняли, что крейсер идет по мелкому месту, видимо отступив на несколько метров от узкого в этом месте фарватера.
— Право возьмите, право! — закричал с кормы в мегафон Крутов.
«Что я говорил?! — подумал Пологов. — Глупо рассуждать о приличиях, когда надежности мало».
— Право руля, — побледнев и словно бы сразу осунувшись, сказал Румянцев.
Крейсер опять тряхнуло, теперь уже в носу, и вода вдоль бортов стала чище, видимо, вышли на глубокое место.
— Боцман, — хрипловатым голосом спросил в микрофон Румянцев, — как корма?
— Корма чиста, — тотчас же ответил матрос на связи, придерживая обеими руками огромные наушники, которые ему явно были велики.
— Запросите полубак.
— Нос чист, — опять сказал матрос, снова приподнимая руками наушники, которые сползли ему на скулы.
— Добро. — Румянцев хотел добавить, что надо бы подтянуть ремешок и тогда наушники не станут сползать, но ничего не сказал и даже словно бы забыл о матросе. — Малый вперед! Лево помалу!
— Есть, малый вперед, — ответил вахтенный офицер.
— Есть, лево помалу, — повторил рулевой.
Крейсер, только что пятившийся и все еще идущий по инерции назад, вздрогнул, как будто напрягся, упираясь невидимыми ногами в невидимую землю, какое-то время постоял в задумчивости и, медленно выгибая за собой воду влево, пошел вперед. Берег, а вместе с ним и док начали отдаляться, и скоро док так слился с берегом, что его уже невозможно было выделить среди прочих строений и сооружений, а скоро и сами сооружения и строения слились в единую черту.
Сколько раз за свою долгую жизнь кораблям приходится приставать к причалам родных и неродных гаваней, и столько же раз матросу — и не только матросу — кажется, что за воротами этой-то гавани уж обязательно он встретится, и познакомится, и полюбит, но гавани в той последовательности, в какой приходят, теряются в сизой дымке, а надежды остаются и живут, не старея, и передаются от одного поколения к другому, как бы тем самым утверждая: «Не ищите себе суженых по свету. Они ждут вас дома».
— По местам стоять! — распорядился Румянцев. — На якорь и бочку становиться!
Буксир, выводивший крейсер из дока, уже давно маячил на рейде, поджидая крейсер, и когда его попросили подойти к борту и взять швартовый конец, он резво боднул скулой мелкую, осыпающуюся волну и тотчас зашел вперед.
— Отдать правый якорь! — приказали с мостика.
— Отдать правый! — хрипловато повторил Крутов, и тотчас же, сорвавшись с ленточного стопора, который соединял якорь-цепь со шпилем, якорь прогрохотал цепью в клюзе, шлепнулся в воду, подняв брызги над палубой, и начал гасить ход. — На клюзе пятнадцать.
Это значило, что в воду вылетело пятнадцать марок якоря-цепи по десяти метров в каждой.
— Еще две!
— Есть, еще две!
Опять загрохотала якорь-цепь, но уже не бесновато, а спокойно, словно ударяя цепями по боку. Тем временем матросы кинули бросательный конец на буксир, там выбрали его и натянули швартовый конец, к которому был привязан бросательный, и, набрав достаточно слабины, буксир так же резво заспешил к швартовой бочке. Минут через десять крейсер уже стоял на правом якоре и на бочке; буксир, вежливо попрощавшись гудком, заспешил в гавань. Командир, тихо радуясь, что все обошлось благополучно — тот легкий толчок о бровку был не в счет, — велел отпустить подвахтенных вниз.
— Что у нас с обедом? — спросил он у Пологова.
Пологов, не повторяя вопроса, посмотрел на вахтенного офицера, и тот быстро пошел к телефону и скоро вернулся, доложив издали:
— Можно снимать пробу.
