— Смирно! Равнение на…
— Оставьте ваши церемонии, — недовольно сказал Румянцев и для убедительности махнул рукой. — Не на парад готовимся, а в море. — Но тем не менее и с командой поздоровался, и руку подал командиру батареи, а сам тем временем быстро пробежал глазами по лицам матросов и старшин; одно показалось ему особенно знакомым, он уже было подался к нему, но, вспомнив, что этот матрос недавно толково выступал на комсомольской конференции и потому запомнился ему, тихо сказал: «Вольно» — и пошел на полубак тем же правым бортом.
Веригин понял оплошность командира батареи башен второго дивизиона и не стал подавать команду, а только, приложив руку к фуражке, пошел навстречу командиру и, не доходя нескольких шагов, представился:
— Лейтенант Веригин.
— Очень приятно, — насмешливо отозвался Румянцев, которому в общем-то этот долговязый лейтенант нравился, однако это представление, обязательное в другое время, но сейчас, когда они уже виделись, совершенно излишнее, позабавило его. — Значит, лейтенант Веригин?
— Так точно!
Румянцев машинально подал и ему руку и тут заметил Паленова, встретился с ним взглядом и, словно бы смутясь, пошел дальше, хотя идти, собственно, дальше было некуда и в прямом и в переносном смысле этого слова. Его обступили и Кожемякин с Самогорновым, и Крутов, и тот же Веригин, который так и не понял, чему усмехался командир, а не поняв, насупился и старался держаться за спинами других. Было видно, что, по крайней мере, троих — Крутов в расчет не шел — мучил один и тот же вопрос, и грешно было бы упустить такую возможность и не спросить командира, и Кожемякин спросил, а Самогорнов с Веригиным, вытянув по-гусиному шеи, как бы хотели сказать, что они тоже разделяют вопрос, и если не спросили сами, то только потому, что Кожемякин комдив, а они всего лишь командиры башен. Так вот Кожемякин и спросил небрежно, как будто к слову:
— Так что, товарищ командир, сразу на Севера́ или велено погодить?
— Велено выходить на рейд, а там, говорят, видно будет.
— Что-то нашим штабам четкости стало не хватать, — посетовал Кожемякин.
Румянцев подумал, что комдив раз понуждает его к откровенному разговору, и опять почти неуловимо усмехнулся, как тогда, когда Веригин представился ему.
— Штабы-то штабами, да ведь над штабами и другие штабы стоят.
— Полагаю, что нами занимаются на самом верху? — невинно спросил Кожемякин.
— Ах, Кожемякин, все бы вам знать, все бы вам наперед батьки в пекло! — добродушно проворчал Румянцев, отлично понимая, куда клонит Кожемякин, потом еще раз глянул в сторону Паленова: «Матрос как матрос, но поди ж ты…», — небрежно кивнул офицерам и пошел к себе по левому борту, чтобы больше не видеть Паленова. Когда он, сопровождаемый главным боцманом мичманом Крутовым, отошел достаточно далеко, Самогорнов спросил комдива Кожемякина:
— А зачем он, собственно, приходил?
— На тебя, родной, посмотреть, на тебя, желанный.
— Как знать, товарищ капитан-лейтенант. Может быть, на меня, а может, и на кого другого. — Самогорнов имел в виду Кожемякина; Кожемякин это так и понял.
А на мостике командир боевой части два Студеницын в который уже раз спрашивал Пологова:
— Слушай, а где командир?
— Спустился на полубак.
— Зачем?
— Понятия не имею.
— Странно…
И только Паленов, вспомнив Флотскую улицу и Дашу, зардевшуюся при встрече с Румянцевым, кажется, начал о чем-то беспокойно догадываться.
Вода уже перестала пениться и клокотать, неприметно сокрыла кильблоки, подперла своими плечами днище и в какое-то неуловимое мгновение, которого все ждали и которое почти все пропустили, оторвала корабль от кильблоков и начала медленно его приподнимать.
Возвратясь на мостик, Румянцев как бы опять принял всю полноту власти и ответственности — в общем-то он ее никогда и не слагал с себя, — и Пологов, оставаясь на месте, тем не менее словно бы отошел в сторону, и все пошло своим чередом, установленным давно и навсегда.
Опущенный на дно дока, крейсер выглядывал оттуда надстройками и мачтами, словно обезноженный, если смотреть со стороны; теперь он с каждой минутой, выдавливаемый водой, становился все выше и грознее, и наступила минута, когда крейсер поднялся вровень с другими кораблями, стоящими и тут неподалеку, у стенки, и там, на рейде.
— На крейсере! — окликнули с берега с мегафон. — Пошел ворота!
И следом массивные заслонки, способные сдержать любой напор воды, пошли в стороны, и буксир, ожидавший крейсер с внешней стороны, тотчас же легонько подработал машиной и, став кормой к корме, принял швартовы.
— Буксиру работать вперед! — негромко сказал в микрофон Румянцев. — Боцман, внимательнее смотрите за бортами.
— Корма прошла, — тотчас же ответили по телефону.
Крейсер выводился на чистую воду медленно, словно бы пятясь из тесной каменной загородки, куда его загнали неизвестно зачем; сперва означилась корма, потом грот-мачта со второй трубой, уже начавшей лениво дышать, за ними выползли первая труба и фок-мачта, и крейсер радостно ухнул и раз и другой, огласив причалы и рейд, что он наконец-то свободен.
— Отдать швартовы! — распорядился Румянцев.
