— Да кто ж парится в таком пару? — плачущим голосом спросил Крутов. — Эй, которые тут новгородские, псковские, вологодские! А ну, пущай на всю катушку, грей кости, а мясо, хрен с ним, пущай горит!
Матросы, охочие до всякой проказы, тотчас же с величайшей готовностью бросились к крану и напустили столько пару, что стало невозможно стоять и ничего не было видно; слабонервные выскочили в мыльню, а Крутов распарил веник и начал хлестать себя и по спине, и по лодыжкам, и по груди, радостно и весело приговаривая:
— Ой да парок! Вот это парок! Ну парок! Парень, — закричал он, обращаясь к Паленову, — иль ты не новгородский — а ну поддай еще, поддай, поддай!..
А потом Крутов в одну минуту обессилел, зажал веник под мышкой и побрел в мыльню под душ.
— Товарищ мичман, оставили бы веничек-то! — попросили его.
— Свой надо иметь, — сердито и не сразу ответил Крутов.
Красились с утра, благо погода стояла тихая и ведреная. Крутов поднялся с рассветом, долго колдовал над красками, добиваясь нужного колера, и когда добился, повеселел и перестал хмуриться, хотя настроение после вчерашнего банного дня было скверное. Он не мог простить себе то, что пожадничал и не оставил матросам веник. Так и мучился Крутов, пока составлял краску, а потом пришла пора показывать ее старпому, вместе же со старпомом пошли к командиру, и тот, одобрив колер, тем не менее спросил опять:
— А нам не нагорит за эту контрабандную покраску?
— Так ведь нашего командования здесь нет, — сообразил Пологов. — Мы тут только в гостях.
— Ну если что в гостях, — не слишком охотно согласился командир, и Пологов с Крутовым не стали задерживаться у него в каюте, поспешили на бак, где старший боцман уже готовился раздавать краску, и Крутов почувствовал, как вчерашний стыд отступил в сторону, а там и совсем пропал, и сразу стало легко, как будто до этого лежал на нем гнет, который хотя к земле и не гнул, но все-таки давал себя знать.
Он взял чистую фанерку и раз за разом начал мазать ее, то выставляя на свет, то пряча в тень, — видно было, что ему что-то не нравилось, — отлил в ведерко из бочки краски, добавил белил, перемешал их, добавил синьки и взял новую фанерку.
— Мы же утвердили тот колер у командира, — попытался придержать его Пологов.
— Так тот колер был от плохого настроения, а теперь душа малость прояснилась — надо бы и колер прояснить.
Пологов первым заметил, что новый колер получился у Крутова чище и сочнее, и не стал ему перечить; когда же Крутов опять начал колдовать, и краска на фанерке словно бы померкла, неожиданно рявкнул:
— А ну кончай свою химию!
— Чего? — не понял Крутов.
— Не «чего», а вот ту, среднюю, забирай и идем к командиру.
Крутов словно бы обрадовался новому обороту дела, вытер руки ветошью, смоченной растворителем, одернул китель и, держа фанерки на вытянутых руках и коротко бросив: «Пошли», направился к командиру. Волей-неволей и Пологову пришлось последовать за ним, старший боцман тоже решил не отставать, к ним пристроились помощник и дежурный офицер, и вся эта процессия, нарушая субординацию и корабельный этикет, освященный веками, ввалилась к командиру в салон. Румянцев поморщился, видя, как говорится, разноплеменное нашествие, но промолчал и так же молча уставился в фанерки, разложенные Крутовым на столе перед ним.
— Но мы уже утвердили полчаса назад, — наконец сказал он с раздражением, забыв, какой цвет он утверждал.
Пологов ткнул локтем Крутова, дескать, что же ты, черт этакий, не слушаешь, когда тебе дело говорят, теперь вот и расхлебывай, если щи заварил.
— То было не то, — философски сказал Крутов. — Радости в нем было маловато. Мы ж разбоем-то не занимаемся, так чего ж нам на себя угрюмость-то напускать? Мы народ незлобивый и веселый.
— Скажите-ка! — с горькой такой иронией промолвил Румянцев. — Командир у нас брюзга и педант, а главный боцман этакий святочный Дед Мороз, которому только бы повеселиться. — И, обратясь к Пологову, спросил: — Ну а ты как думаешь?
Пологов хотел слукавить и ответить неопределенно, дескать, конечно же, командир на то и командир, чтобы за всем следить и всех строжить, и тот, прежний, цвет был неплох, но и этот, новый, тоже смотрится, но ничего этого он не сказал, только неприметно вздохнул и промолвил в сторону:
— Думаю, что главный боцман прав.
— Ах вон оно что, мой старший помощник уже спелся с главным боцманом, а я тут вроде английской королевы, которой подсовывают на подпись бумажки! Так сказать, живая печатка.
— Зачем же так-то? — опять тихо сказал Пологов. — Вам ничего не стоит отменить наше любое приказание, а мы, между прочим, даже еще и не приказывали. Так что и отменять нечего. А мнение свое мы тем не менее хотим иметь.
— Мнение у вас есть — это точно, — заметил Румянцев, собираясь и дальше иронизировать, и вдруг передумал и сразу стал мягче и добрее. — А вы знаете, мне вот тот, крайний, больше нравится.
— Мы, собственно, с ним и пришли.
— Ну добро. Красимся в этот, и на будущее прошу учесть, что ко мне с половинчатыми предложениями и мнениями ходить не следует.
