— Да не велит, а говорит! — начинал раздражаться Пологов, решая, что здесь все идет хорошо и надо бы теперь пройтись по палубе и посмотреть, что делается с надстройками. Ему все казалось, что если он куда-то не поспеет или что-то не углядит, то там обязательно напортачат. Словом, забот у старпома Пологова хватало, и он не знал, где ему лучше в эту минуту находиться: оставаться ли в барказе и препираться с Крутовым черт знает о чем или бежать на палубу. Он искренне в эти минуты позавидовал командиру, которому только что отнесли свежие газеты — почтальон пришел с берега минут пятнадцать назад, — и командир, наверное, почитывает эти самые газеты, попивает себе чаек и меньше всего думает о том, что творится на палубе и за бортом. Ближе к полудню он спустится в катер, обойдет со всех сторон крейсер, и хорошо, если при этом поблагодарит за службу, а может и не поблагодарить, и после ужина обойдет крейсер и опять может забыть благодарственное слово, потому что и это, на его взгляд, вышло не так, и то получилось не этак. «Словом, эхе-хе, — пожалел себя Пологов, — и так нехорошо, и этак плохо. Поди влезь к нему в душу…» А то, что он сам забыл сказать Крутову доброе слово, это как-то миновало его.
Крутов между тем уже забыл, что хотел подластиться к Пологову и получить это самое доброе слово, внимание его привлек матрос на беседке, красивший самую скулу крейсера. Эта часть борта считалась самой неудобной, борт тут круто от воды изгибался в сторону, а беседка, спущенная с палубы, висела от него метрах в двух. Поэтому из иллюминатора ее подтягивали особым концом, особым же концом подтягивали и ведерко с краской, и все это хитроумное сооружение из доски и шести концов — шестым был страховочный — постоянно ходило ходуном. Красить скулы обычно посылали опытных матросов, которые работали на высоте без опаски и по концам лазали как обезьяны. Были случаи, когда они падали в воду, поэтому вдоль бортов загодя устанавливались спасательные плотики и во все время, пока матросы висели на беседках, вдоль бортов дежурили шлюпки и катера.
Матрос красил скулу мастерски, он не спешил, и потому, что он не спешил, все у него получалось ладно, словно бы играючи. Крутов присмотрелся и, узнав в матросе Паленова, тихо возгордился — знай наших, — даже повернулся к Пологову посмотреть, какое впечатление произвел на него Паленов, но Пологов в это время был занят мачтой, которую уже тоже начали красить, и на Паленова не обратил внимания.
— Виртуоз! — с восхищением сказал Крутов, имея в виду Паленова.
— Да-да, — согласился Пологов, любуясь матросом, красившим рею, — как бы не сорвался, архаровец, — добавил он озабоченно.
— Не сорвется, — поспешил успокоить его Крутов. — Тут все дело в реакции. Если реакция есть, то — болтай не болтай — матрос всегда сбалансирует, а если нет реакции, то дело плохо.
— Кстати, ты не видишь, кто это?
— Да Паленов! — обрадовался Крутов. — Матрос из первой башни.
— Из какой первой башни? — переспросил Пологов.
— Как из какой? Главного калибра, — сердясь на непонятливость Пологова, сказал Крутов.
— При чем тут башня главного калибра? — в свою очередь осердился и Пологов. — Кто у нас красит фок-мачту?
Крутов сказал.
— Так при чем здесь первая башня?
— Как при чем? — опять не понял Крутов. — Да при том, что первая башня красит борт от первого шпангоута.
— Так за каким же чертом твой Паленов полез на мачту? У него что, своего места нет?
— При чем тут мачта? — обиделся Крутов и начал объяснять: — Паленов красит скулу. Вон он.
Пологов проследил за указательным пальцем Крутова и тихо рассмеялся.
— С этой покраской совсем с панталыку сбился! Я тебе о попе, а ты мне про попадью. Смотри на мачту, видишь, матрос рею красит?
— Так то не матрос, — приглядевшись, сказал Крутов.
— Как не матрос? Девке тут взяться неоткуда.
— Не, это не матрос, — повторил Крутов. — Это командир.
— Скажи-ка ты, — не поверил Пологов. — А я решил было, что он чаи у себя гоняет и газетки почитывает. — И неожиданно хлопнул себя по ляжкам. — А и верно — командир!
— Делать ему нечего! — проворчал Крутов. — Командир должен при авральных работах на мостике похаживать, а он обезьяной по реям лазает. Непорядок.
— Михалыч, пусть себе лазает. Пока он там лазает, мы тут все дела полегонечку переделаем, и никто над душой висеть не будет.
Пологов кивнул старшине барказа, велев тому трогаться, и они еще раз обогнули крейсер, прикидывая, сколько успеют матросы сделать до обеда и что останется на послеобеденное время, и все как будто получалось хорошо.
— Если дождик не потревожит, то уложимся.
Крутов беспокойно повертел головой: «Типун тебе на язык!» — но небо, припорошенное легкими барашками, голубело во все стороны, и рейд был спокоен и ровен.
— Не должно, — сказал он, успокаиваясь.
Пологов, кажется, не слушал его; разглядывая скулу корабля, искал на ней царапину, из-за которой разгорелся весь сыр-бор, и не находил ее.
— Мы каким бортом чиркнули в доке-то? — спросил он.
— Правым, — нехотя сказал Крутов.
