— Так точно, — за всех сказал Крутов, который, собственно, и был виновником этого неприятного разговора и который знал, что если потребуется, то он и снова явится с половинчатым предложением.
— Что так точно?
— А вот что, — очень уж по-домашнему начал Крутов. — Когда дело касается службы, то тут третье дело, а когда художества — тут особый коленкор. Корабль должен быть картинкой, а раз картинкой, то это уже пятый вопрос. Тут до всего сразу не дойдешь.
— А ты что ж, художник?
— А мы и все по милости художники. Есть настроение — так делаем, а нет настроения — и так же сделаем, а все как-то иначе получается.
— И что же с тобой за это время произошло, что ты одно и то же дело по-разному сделал?
«А верно, — подумал Крутов, — что произошло-то? Да ни хрена — веник пожалел», — и сказал словно бы и не о том, но и о том же:
— Сон плохой видел, так, пока не разошелся, все им жил, а потом сон прошел — и все прошло.
— Ну добро, — с досадой сказал Румянцев, первым заметив, что разговор стал и не деловым, и в некоторой мере никчемным. — Что ты там видел — это твое дело и к службе не должно иметь касательства. Поэтому: достаточно ли на борту беседок, кистей, ведерок, банок, страховых концов?
— Так точно, — сказал Крутов, забыв сразу и про сон и про художества. Маленькая заминка не могла отразиться на жизни отлаженного механизма: по одну сторону стола стоял командир, по другую — его подчиненные, и эти подчиненные, кем бы они ни были и какие бы достоинства их ни отмечали, обязаны были выполнять его приказания.
Румянцев быстро глянул в сторону Пологова:
— Люди все проинструктированы? Вахта усилена?
— Так точно!
— Не смею задерживать.
Выйдя от командира, Пологов еще раз ткнул локтем Крутова:
— Смотри, художник, как бы нам не нахудожничать! — и, не дожидаясь, что скажет на это Крутов, поманил пальцем командира вахтенного поста и, когда тот, подбежав, приложил руку к бескозырке, пытаясь представиться, с нетерпением сказал: — Передайте вахтенному офицеру, чтобы играл большой сбор.
И спустя полминуты по всему кораблю загудели колокола громкого боя: «Большой сбор»; загрохотали палубы и трапы, матросы и старшины, подталкивая один другого, ринулись на верхнюю палубу: тут был рейд, и никто из матросов и старшин уже не имел права ходить по трапам пешком. Взирая на эту картину, Пологов чувствовал, как недавняя досада на матросов, которые в доке ходили по палубе вразвалочку, начала меркнуть, и ему, как в пору лейтенантской молодости, захотелось закричать: «По трапу только бегом!»
А минут через десять дивизионам, службам, башням, группам и командам были назначены места работ — в общем-то из года в год они были одни и те же: первая башня красит правый борт с первого шпангоута до тридцатого, носовая группа управления стрельбой — с тридцатого по шестидесятый и т. д. Борта крейсера превратились в фасад некоего здания, который увешали свертками и кульками. Но и свертки и кульки — это были всего лишь беседки — одна, реже две доски, на которых стояли и сидели матросы, рядом на длинных шкертах болтались ведерки с краской, а вокруг корабля, как адмирал, принимающий парад, делал на барказе круги мичман Крутов, следя, чтобы краска на борта ложилась ровно и чтоб не было нигде ни отечки, ни заплаты. Иногда к нему подсаживался старпом Пологов, и тогда между ними начинался примерно такой диалог:
— Что-то мне не нравится оттенок. Будто в синеву немного отклонились, — говорил дядя Миша, уверенный, что ни в какую синеву они не отклонились и все идет как надо, но иначе у старпома Пологова нельзя было вырвать доброго слова. Впрочем, и после такого захода Пологов не спешил раздобриться; хотя краска ему и нравилась, но в большинстве своем она была в бочках и в ведерках, и как-то она ляжет на борта и надстройки — это еще, как говорится, бабушка надвое сказала, так что и спешить с оценками было рановато, и он тоже говорил:
— Синева-то — бог с нею, с синевой ходить можно, а не будет ли у нас цвет с грязнотцой, а?
— Какая ж грязнотца при синеве-то? При синеве-то никогда грязнотцы не бывает.
— Так нету же синевы-то.
— Раз так начальство велит, тогда, конечно…
