— Интересно, — как бы между прочим сказал Самогорнов и, первым вняв молчаливому зову хозяйки, начал усаживаться за стол; за ним расселись и остальные, помолчали, отчасти соблюдая приличия, отчасти по причине все той же неловкости, и Самогорнов повторил: — Интересно.
— Для вас интересно, потому что вы каравай, от которого нас отрезали, как ломоть. Лет тридцать назад кое-кому из наших это тоже казалось интересным, но интересы прошли, осталась боль.
— С годами боль, кажется, исчезает? — спросил Самогорнов, который незаметно словно бы отодвинул в сторону Веригина. И Веригин даже обрадовался этому, и Алевтина Павловна, и следом за нею и Константин Иоакинфович поняли это и тоже как будто обрадовались.
— Боль-то с годами становится острее, — возразил Константин Иоакинфович. — Когда надежды оборачиваются ностальгией, люди кончают самоубийством. — Он улыбнулся в бороду, но, даже и спрятанная бородой, улыбка получилась жалкой. — Француз в Германии — немец, в Бельгии — бельгиец, а русский, где б ни был, — везде русский. Куда б нас судьбина ни загнала, нам везде тесно, простору не хватает.
— Теперь-то о чем же печалиться?
Константин Иоакинфович подумал:
— А боязно, как бы опять чего не получилось; нас, бывших-то, не очень ведь жалуют.
— А ведь мы красиво жили, — сказала Алевтина Павловна.
— Может, и не всегда красиво, — возразил Константин Иоакинфович, — может, и скучно мы жили. И плохо, может, мы жили. Только тогда мы не были бывшими. Дети мои, не дай вам бог стать когда-нибудь бывшими. Не страшно умереть, страшно умереть бесцельно. Мне пришлось пережить кончину близких мне людей на «Пересвете», и я снял с себя сан.
— Почему?
— Потому что тогда пастырей развелось больше паствы.
— Это плохо?
— Это неудобно прежде всего для паствы, но то, что неудобно для паствы, то неудобно и для пастырей. После долгих раздумий я решил, что лучше учить, чем поучать.
Веригин хотел сказать, что порой он сам и даже Самогорнов не столько учат, сколько поучают людей, как будто несут на себе невидимый никому сан, но постеснялся и даже покраснел. Алевтина Павловна истолковала это по-своему, положила свою сухонькую ладошку на золото его рукава и участливо, по-матерински спросила:
— Вас что-то печалит, Андрей Степанович?
— Нет, Алевтина Павловна, мне у вас сегодня хорошо как никогда. И Константин Иоакинфович сегодня какой-то необычный, подробный, что ли.
— Он в вас поверил, — промолвила тихо Алевтина Павловна. — Стал откровеннее и обнаженнее, только сильно пьет.
Нос у Константина Иоакинфовича после трех бокалов шампанского покрупнел, выпростался из усов и стал сизым и печально-вдохновенным.
— Дети мои, — говорил со слезой в голосе Константин Иоакинфович, — на нашу родину в эти веки выпало столько событий, что если она перенесет их, то станет вечной. Дети мои, давайте выпьем за Россию присно и во веки веков. Одна она у нас, и мы у нее одни. — Он помолчал и вдруг начал читать сухим, трезвым голосом:
Они не стали засиживаться — Самогорнов спешил к двадцати одному на вахту, а Веригин в этот час обещал отпустить на берег Медовикова. Алевтина Павловна с Константином Иоакинфовичем вышли во дворик проводить, и Веригин с Самогорновым поцеловали у Алевтины Павловны руку, Константин же Иоакинфович облапил их и начал лобызать.
— Дети мои, будьте частыми гостями в этом доме.
Они условились, что придут в ближайший день, может быть даже завтра…
Назавтра личные планы Веригина и Самогорнова, Паленова, дяди Миши Крутова, Медовикова, Кожемякина, Студеницына, Пологова, Иконникова, Румянцева отошли прочь, как никчемные и к делу не относящиеся, потому что наконец-то во всеуслышание было произнесено слово ПОХОД, которое привело в действие весь сложный и хорошо отлаженный механизм крейсера. С утра к борту потянулись буксиры и баржи, водолеи и катера, сменяя один другого, и в динамиках то и дело гремел голос вахтенного офицера:
— Концевые, принять водолей к левому борту!
— Расходное подразделение, построиться на юте!
— Команде дежурной шлюпки — в шлюпку!
Вдоль бортов непрестанной цепочкой тянулись матросы, подставив свои плечи под мешки, кули, ящики, бараньи и говяжьи туши. Катились бочки, гремели лебедки, поскрипывали тали. «Полундра! — кричал снизу, с буксира, капитан. — Вира помалу». «Пошел отжимной», — хрипел вконец осипший дядя Миша Крутов. Обедали наспех, в кают-компанию офицеры приходили по одному, коротко и устало спрашивали: «Прошу разрешения?» — а старпом Пологов, потеряв величественность, торопливо говорил:
— Да-да, голубчик, пожалуйста. Ну что у вас?
— Часам к пятнадцати разгрузим.
— Поторопиться надо бы, голубчик.
— Есть.
— И вот что, голубчик, никакого адмиральского часа. Как только раздадут обед, тотчас же сыграем аврал.
