Они поднялись на крыльцо. Веригин неприметно толкнул локтем Самогорнова в бок: дескать, он самый, отец благочинный, разумеется бывший, с бывшего, разумеется, «Пересвета», и Самогорнов незаметно же придержал его за локоть: все понял, дескать, и благодарю.
Константин Иоакинфович встретил их в коридоре, большой, неуклюжий, с растрепанной бородой, над которой покоился несколько посиневший в застольях нос. Он распахнул свои объятья Веригину, приобнял его и, повернувшись к Самогорнову, вытянул вдоль швов руки и склонил голову.
Самогорнов представился и подал руку. Константин Иоакинфович заключил ее в свои поросшие на пальцах черными волосами руки и пророкотал:
— Очень приятно, очень приятно.
Веригин ревниво поглядел на Самогорнова, пытаясь догадаться, какое впечатление произвели на него Алевтина Павловна с Константином Иоакинфовичем, и по тому, как посерьезнел Самогорнов и говорил хотя и свободно, но почтительно, и по тому, что он невольно тронул его за рукав и раз и другой, понял, что знакомство состоялось к удовлетворению обеих сторон.
Они прошли за стол, на котором, как и прежде, было много посуды и мало еды, и Веригин только теперь сообразил, что вся эта фарфоровая роскошь, видимо, должна была прикрывать скудность кошелька, из которого деньги тратились весьма осторожно и даже с опаской, и он пожалел, что не сообразил зайти в магазин. Самогорнов догадался об этом, пробормотав: «Минуточку», скорехонько вышел из-за стола, прошел в коридор и по звонким ступенькам крыльца сбежал во двор. Алевтина Павловна переглянулась с Константином Иоакинфовичем, и оба покраснели. Веригин тоже испытывал неловкость и быстро начал рассказывать о Ленинграде, о Кронштадте, пытаясь сгладить неловкость, и своим рассказом, кажется, еще больше вносил сумятицы.
— О господи, — сказала Алевтина Павловна, — а ведь где-то все еще есть и Питер, и Кронштадт, Елагины острова, Исаакий, белые ночи. О господи, как все это давно было!
— Но почему же было? Все это и теперь есть, — возразил Веригин.
— Для вас, Андрей Степанович, есть, а для нас с Константином Иоакинфовичем было.
— Но раз было, то, видимо, и будет.
— Дай-то бог, — пророкотал Константин Иоакинфович, и Алевтина Павловна спросила:
— Говорят, все очень сильно пострадало в войну?
— Пригороды пострадали, Ленинград — меньше. На улицах следов разрушений уже почти незаметно, но вот сами ленинградцы изменились. Много коренных жителей умерло, а вместе с ними ушел и тот ленинградский неповторимый этикет, которым отличался город до войны.
— Это печально, это очень печально… Старый Петербург, вернее, то, что от него осталось, ушло в вечность.
— Добрейшая Алевтина Павловна, — пробасил Константин Иоакинфович, — о чем печалиться, если по самой России, как по степи, прошлись плугом!
Алевтина Павловна с испугом посмотрела на Веригина, видимо боясь, что он не согласится и начнет возражать, но Веригин, дожидаясь Самогорнова, не хотел начинать большого разговора, и Самогорнов скоро вернулся с большой белой корзиной, из которой торчали серебряные горлышки шампанского, кульки и свертки. Алевтина Павловна печально и смущенно сказала:
— Зачем вы все это?..
Самогорнов посмеялся:
— Ради бога, ничего не придумывайте. Я холостяк, а много ли холостяку надо?
Неловкость, которая уже было угасла, снова затеплилась, но Самогорнов подтолкнул Веригина, они снесли кульки и свертки на кухню, сбросили кителя и засучили рукава; волей-неволей к ним присоединились и Алевтина Павловна и Константин Иоакинфович, потихоньку вытеснили из кухни и одного и другого, стол обставили заново, закрыв фарфор ломтями розовой ветчины, серебряной буженины, красновато-блеклого окорока — всего этого было так много, как будто в застолье ожидалась команда человек в двадцать.
— Куда всего столько! — невольно посетовала Алевтина Павловна, но Константин Иоакинфович — не дурак выпить, судя по его породистому носу и мешкам под глазами, видимо, и не дурак откушать — сказал благоразумно и торжественно:
— Хлеб наш насущный даждь нам днесь… И прости нам долги наши, яко и мы прощаем должникам нашим.
— Это что — застольная? — поинтересовался Веригин, имея в виду под «застольной» молитву, и Константин Иоакинфович хорошо его понял.
— Сын мой, — немного торжественно сказал он, — разве это так важно? Важно другое: сейчас за стол сядут две разные эпохи. Мы — это то, что было, вы — это то, что стало. Я гляжу на вас, а вижу сотоварищей, которых нет в живых тридцать с лишком лет. Вы скажете — странно?
— В некотором роде…
— Нет, дети мои. Все приходит на круги своя. Мы дети одной праматери, и у нас с вами одна история. В нашу эпоху был орден святого князя Александра Невского, и многие нынешние большие начальники носят такой же орден. Что из того, что Невский не именуется князем и не относится к лику святых? Суть-то остается прежняя.
