Утро пришло серое и рваное, ветер дул все так же — порывами, низко стлались облака, и когда в них образовывалась прореха, то каждый раз в эту прореху издали заглядывали старый город и корабли, бросившие якоря в гавани. И там, в городе, и на тех кораблях начинался обычный день с обычными делами и заботами. И на крейсере тоже все началось обычно: и побудка, и завтрак, и приборка, только сильно качало и на палубе с ног валил ветер. После обеда в клубе для желающих опять крутили «Александра Пархоменко». Этот фильм крутили и в часы, отведенные корабельным расписанием для дневной приборки, и после ужина. Первый раз киномеханик объявил матросам, что будет показывать «Александра Пархоменко», во второй — назвал его панибратски, «Сашей Пархоменко», потом вообще стал его величать «Сашулей» и «Сашей», и так как фильм всем уже порядком надоел, то механик с молчаливого согласия скучающей от безделья публики, которая прямо-таки жаждала зрелища, путал порядок частей или крутил ленту с другого конца, и в клубе стоял гомерический хохот. Этот хохот долетал, говоря условно, и до каюты Иконникова, он несколько раз пытался протиснуться в клуб и каждый раз отказывался от своей затеи. Народу набивалось до отказу, воздух спирало, все гоготали, и никто ничего не хотел слушать. Наконец кто-то из доброхотов донес Иконникову, что киномеханик своевольничает, Иконников уже было вскипел, взялся за трубку телефона, чтобы позвонить дежурному офицеру и его усилиями прекратить это безобразие, но подумал, подумал и махнул рукой:
— Уж пусть лучше гогочут, чем валяются на койках.
Утром вторых штормовых суток к борту крейсера подошел морской буксир «МБ» — с продуктами, но даже не посмел и приблизиться к борту; он приходил и ближе к полудню, и после полудня и на исходе дня все-таки сумел переправить на крейсер свежий хлеб, овощи и другие продукты. Интендант чувствовал себя именинником и ходил гоголем — до тех пор, пока старпом Пологов не сказал ему:
— На вашем-то месте я погодил бы радоваться.
Интендант растерялся и сказал невпопад:
— Никак нет.
— То-то и оно, что никак нет.
К исходу тех же суток матросы из первой башни принесли Паленову в лазарет его голландку с новыми погончиками, на которых вместо одной золотились три лычки старшины первой статьи.
А потом пришел дядя Миша Крутов, посидел в ногах, все время поправляя на плечах узкий халат, наброшенный им по настоянию Власьева. Дядя Миша чувствовал себя виноватым и не знал, о чем говорить.
— Не больно?
— Наше дело таковское…
— А не страшно было?
— Малость тогда напугался.
Дядя Миша понимающе покивал головой:
— Это ничего… Это даже хорошо. Храбрость-то без страху не бывает. Я ведь долго боялся воды.
— А теперь?
— И теперь боюсь. Только теперь мне без этого моря смысла жизни нет.
В воскресенье Самогорнов с Веригиным собрались на берег. После Кронштадта Веригин еще не сходил с борта и неожиданно почувствовал, что робеет перед берегом. «Черт-те что, — подумал он, — этак совсем шерстью обрастешь». Он позвонил Медовикову, и когда тот пришел, как всегда молчаливо-загадочный, Веригин кивнул ему на диван, сам же продолжал добриваться. Еще недавно эта молчаливая загадочность повергала Веригина в смущение, он ощущал себя перед Медовиковым едва ли не мальчишкой, теперь же не обращал на нее внимания, понимая, что мудрость Медовикова — это его знание службы от сигнала до сигнала, там же, где вместо сигнала приходилось самому шевелить мозгами, Медовиков пасовал и прятался за такой же сигнал, который тотчас же извлекал из своей памяти.
— Что дома? — спросил Веригин. Он был на свадьбе у Медовикова и не считал удобным не справиться о здоровье его жены. — Что Наташа?
— То же самое, наверное, что и у вас.
— Вернусь пораньше и сразу отпущу вас.
Они говорили, казалось бы, как прежде — доверительно, но сама-то доверительность незаметно стала исчезать из их отношений. Медовиков еще не понимал этого, а Веригин уже чувствовал, как ему все труднее выносить Медовикова, без которого совсем еще недавно не мог сделать шагу. Видимо, прав был Самогорнов, когда говорил, что нельзя долго засиживаться в университетах Медовикова.
— Наталья-то здесь остается или отправляешь к матери?
— Пусть едет на Рязанщину. И ей полегче, и мне спокойнее. — Медовиков смотрел, как Веригин добривал щеку, невольно подпер и свою языком и, когда Веригин добрился и начал мыть помазок, спросил: — А то списали бы вы меня, Андрей Степаныч.
«Где же ты раньше-то был, друг ситный?» — подумал Веригин, даже не заметив, что покривил перед собой: раньше-то он не решился бы списать Медовикова, страшновато было остаться без опытной руки, а теперь и списал бы, да упущено время.
— Извини, брат, не могу. Мы с тобой уже не здешние.
Медовиков, к удивлению Веригина, не опечалился, а заметно даже повеселел, наверное, о чем-то все-таки уже догадывался, и боялся притом своей догадки.
— Когда ждать прикажете?
— Ждите к вечернему чаю. Дел особых в городе нет. Хочу кое-что передать от Вари квартирной хозяйке.
