— Есть, — сказал Медовиков, дождался, когда Веригин оденется, чтобы выйти вместе, в коридоре он посторонился, пропустив Веригина вперед, который, не оглядываясь, начал подниматься по трапу.
Было тепло, дул едва ощутимый бриз, шел из лесов и полей запах цветущей травы и сухого мха. Вода в гавани, как в огромной чаше, не морщилась, казалась застывшей и едва синела; там же, за брекватором, где начиналось море, еще катились, пенясь, валы и с грохотом бросались на камни, но этот прибой был всего-навсего последним эхом прошедшего шторма, который для крейсера закончился тем, что Румянцев получил неудовольствие от адмирала — формулировка при этом не уточнялась, — Румянцев же более категорично пожурил своего старшего помощника Пологова, и тот уже, в свою очередь, в пух и прах разнес корабельного интенданта, пообещав ему нечто такое, отчего интендант несколько ночей спал беспокойно. Какие уж там меры обрушил начальник интендантской службы на своих подчиненных, не суть важно, только следствием этого было то, что баржи с продуктами не покидали теперь борта крейсера, и только отчаливала одна, тотчас же на ее место направлялась другая. Иконников все-таки улучил минуту и добрался до киномеханика, и тот после разговора съехал на берег и, поменяв там «Александра Пархоменко» на «Генералиссимуса Суворова», дал торжественное обещание именовать великого полководца только Александром Васильевичем.
Возле рубки вахтенного офицера толпились командиры, дожидаясь оказии; одни говорили, что придется ждать буксира, который должен подойти с минуты на минуту, другие высказывали предположение, что командир расщедрится и помимо катера для общего пользования — на него не все поместились бы — разрешит вызвать еще и свой; правы оказались и те и другие, потому что скоро подошел буксир, и в это же время на юте показался командир и после привычной церемонии: «Товарищи офицеры», «Вольно» сказал:
— Буксир пойдет прямо в город, а я тут кое-куда заверну, так что, кто желает следовать со мною, прошу.
Желающих не нашлось, все хотели попасть сразу в город, терпеливо дождались, когда вахтенный офицер подал команду «Смирно», взялся под козырек, прослушали «Захождение», которое проиграл горнист, и только после этого гурьбой повалили на буксир и там почувствовали некую свободу и морской демократизм, сразу закурили, и над буксиром полетел легкий сизый дымок. Веригин легонько забеспокоился, подумав, что Алевтины Павловны может и не быть дома — мало ли какие дела у божьего одуванчика в городе. А может, она уже давно пустила новых постояльцев, и получится, что он словно бы пришел за теми деньгами, которые отдал за квартиру наперед, — он даже похолодел при этой мысли, присмирел и стал держаться обиняком.
— Ты что хмурый, братец? — попытался растормошить его Самогорнов. — Если стесняешься вести меня в гости, то скажи прямо — я не обижусь.
Веригин испугался и заюлил:
— С чего ты взял?.. Я же тебя как домой… Не пойдешь — обидишь…
— Смотри, братец, как бы я тебя на самом деле не обидел.
— С чего ты взял-то? — повторил Веригин, решив, что, если даже-Алевтина Павловна и не обрадуется его приходу, он все равно напросится в гости, чтобы только не выглядеть в глазах Самогорнова человеком, не уважающим свое слово.
Они не стали брать извозчика — день стоял теплый и тихий, и грешно было бы трястись по булыжникам даже на рессорах — и пошли пешочком, мило беседуя о том, что извозчиков в этом старом городе, кажется, становится меньше и девятнадцатый век, чудом зацепившийся за здешние вековые липы, на глазах начинает отходить, как туман под напором солнца и ветра.
У дорожки во двор дома Алевтины Павловны Веригин снова недолго поколебался и, чтобы окончательно отрезветь от сомнений и неуверенности, сильно откинул калитку, пошатнув весь забор, и переступил через доску, поставленную в калитке на ребро. Их заметили из окна, и на пороге появилась Алевтина Павловна, удивительно строгая и стройная в свои немалые годы, в неизменном фартуке с кружевной оборкой, простоволосая и хорошо прибранная. Она улыбалась, и Веригин невольно улыбнулся ей, и все получилось тепло и по-родственному.
— Андрей Степанович, вот и вы, как я рада!
— Я не один, Алевтина Павловна. Позвольте вам представить… — И он хотел назвать фамилию Самогорнова, но не успел, потому что тот сам выступил вперед и назвался:
— Самогорнов.
— Самогорнов, Самогорнов, — повторила Алевтина Павловна. — Позвольте, ваш батюшка не служил на флоте?
— Так точно, служил, но вы, вероятно, имеете в виду деда.
— У вас флот — фамильное?
— Начиная с деда.
— Прекрасно. Мужчины должны идти туда, где их жизнь приобретает особый смысл. — Алевтина Павловна бегло оглядела Самогорнова и живо обернулась к Веригину: — А что же Варенька?
— Она просила передать вам кое-что. Сама же она в Ленинграде.
— Здорова ли?
— Спасибо, здорова и, кажется, хочет сделать меня отцом.
— Как это прекрасно, Андрей Степанович! — Она всплеснула руками. — Что же мы стоим… милости прогну. У меня, правда, по давнему порядку сегодня обедает Константин Иоакинфович.
