— Да зуб даю — сам Зиминин все и перетаскал. А на «Маскарад» свалил. Трудно, что ли, маску на стене нарисовать. Ты другое сообрази. Если они брали только некий определенный, не слишком дорогой и не слишком удобный товар, значит…
— Значит, у них имелся покупатель. Погоди! Михал говорил — они у Канатных складов разгружались…
— А мука и сахар — это у нас Хлебзавод. То есть можно предположить, кто-то на заводе покупал у них муку и сахар — и делал левые булки?
— Погоди, Монь! Все шикарно получается, но вот был еще и чай… Один раз, правда, но был же!
— В общем, берем версию за рабочую… А Зимининым и директором Хлебзавода нехай ОБХСС занимается. Сейчас напишу докладную Якову Захаровичу. Печатай скорее свои фотографии, добавлю их для убедительности.
Моня сложил имущество назад в портфель и посмотрел на часы.
— И пора нам уже по рабочим местам. Пока прохлаждаемся — пол-Левантии обнести можно успеть, — и крикнул в дальний конец площадки: — Шорин! Пошли уже!
Из-за деревьев на дальнем конце площадки показался наряд конной милиции. Ну ладно, один конный милиционер.
Вид он имел до невозможности гордый, хотя фуражка то и дело съезжала ему на глаза и приходилось ее поправлять, заодно вытирая нос тыльной стороной ладони.
Кроме фуражки, на милиционере были черные трусики — и все.
Его конь вороной масти горделиво гарцевал под седоком, бросая виноватые взгляды на Цыбина.
— Тпр-р-ру, — сказал милиционер, поравнявшись со скамейкой.
Конь остановился и принялся облизывать левое переднее копыто — видимо, занозил.
Когда Моня наконец-то просмеялся и смог говорить, он встал перед грозным милиционером и представился:
— Капитан Мануэль Цыбин, уголовный розыск. А вы кто будете?
Милиционер козырнул:
— Генерал Мотя Мороз, тоже уголовный розыск, — лихо представился он, изрядно картавя.
— Прям вот генерал! — уважительно протянул Моня.
— А то ж! У него вон даже конь в капитанских погонах, — подхватила Арина, которая тоже наконец-то перестала смеяться и обрела дар речи.
— Простите, товарищ генерал, мы у вас коня-то конфискуем.
— Не дам. Он обещал мне пистолет показать и овчарку рисовать научить, — надул губы генерал Мотя.
— Старшина милиции Ли, — козырнул генералу Ангел, — давайте, товарищ генерал, мы вашего коня на петуха обменяем.
Он достал из кармана весьма запылившегося петушка на палочке.
Мотя приоткрыл рот. Он переводил взгляд с Шорина на Ангела и обратно. Видно было, что леденец ему очень хочется, но и остаться без коня было бы грустно.
— Ладно, Моть, у меня завтра выходной, ты приходи сюда с утра — я тебя еще покатаю. И овчарку нарисую, — пообещал Шорин, вывернув шею, чтобы посмотреть на своего седока. Придерживая Мотю за ноги, он осторожно встал, спустил его на землю и забрал фуражку.
Конфисковал у Ангела петуха — и отдал Моте.
— Точно придешь, не обманешь? — строго спросил генерал Мороз, глядя Шорину в глаза.
— Честное слово! А теперь беги домой, мамка, наверное, волнуется.
Мотька убежал, облизывая на ходу леденец. Давыд развел руками:
— Ну не люблю, когда дети плачут. Дети радоваться должны.
Арина улыбнулась ему:
— Это называется «профилактика преступности среди молодежи». Этот мелкий теперь крепко знает, что милиция — хорошие люди, милиционеру доверять надо, так что есть шанс, что не пойдет через пару лет по карманам у честных людей шарить. Чтоб его лошадка любимая не поймала.
Арина выразительно посмотрела на Ангела. Тот сделал максимально невинное лицо, мол, не понимаю, о чем вы, Арина Павловна, говорите.
Вся группа неторопливо направилась в сторону УГРО. Ангел с Шориным сцепились языками по поводу шансов киевского «Динамо» в следующем сезоне, Моня с Ариной — люди от футбола далекие, — немного отстали.
— Я его давно таким счастливым не видел, — шепнул Моня. Арине показалось, что глаза у Мони как-то странно блестят.
Вечера с Давыдом, начинающиеся чтением Маринкиных блокнотов и заканчивающиеся на скрипучем диване, стали чуть ли не ежедневной традицией. Арина не спрашивала себя, зачем ей это, как она относится к Шорину, что планирует делать дальше. Просто эти два-три часа она была живой. Настоящей.
В такие моменты мир из тонкого, бумажного становился плотным, медовым, теплым. И Арина была в нем его частью и одновременно чем-то совершенно отдельным. Она чувствовала свою плотность, весомость в этом мире.
И вдруг все в одночасье кончилось.
Шорин стал чужим, нервным, раздражительным. Избегал встреч, даже попытки перекинуться парой слов пресекал. На месте преступления отрабатывал молча, почти всегда впустую, и отходил в сторону.
Арина пыталась как-то поговорить с ним, понять, что случилось, — но он тут же убегал, как будто по неотложным делам.
Моня в ответ на ее осторожные расспросы только отмахивался: потом, потом. Сам же окружил друга какой-то приторной материнской заботой — водил его обедать чуть ли не за руку, вечерами вел с ним долгие беседы.
Конечно, можно было бы заставить Давыда поговорить серьезно, но Арина чувствовала — не время.
