Но в бедствиях Фортуна мне улыбнулась - может, чтобы сохранить меня для будущих опасностей, но, во всяком случае, спасая меня от смерти уже предрешённой и стоявшей перед глазами. Увидев оставшуюся после вчерашнего ливня лужу, я несусь сломя голову и погружаюсь в неё и, загасив, наконец, пламя, освободясь и от груза, и от гибели избавясь, выхожу обратно. Но и тут этот мальчишка свой поступок свалил на меня и сумел уверить пастухов, будто, проходя нетвёрдой поступью мимо костров, я поскользнулся и зажёгся об них, и со смехом прибавил:
- До каких же пор мы зря будем кормить этого огненосца?
Немного дней спустя он придумал, мне на горе, новую хитрость. Продав в первой попавшейся избушке дрова, которые я вёз, и, пригнав меня пустым, начал говорить, что не может справиться с моим нравом, отказывается от службы при мне, и свои жалобы сочинил в таком виде:
- Полюбуйтесь на этого лентяя, дважды осла. Кроме всех прочих провинностей, теперь он новыми выходками вздумал допекать меня. Как только завидит прохожих, сбросив поклажу, иногда и попону, пустится догонять людей, повалит их на землю, набросившись на них, пытается удовлетворить свою похоть и, желая дать выход страстям, делает попытки соития. Желая воспроизвести поцелуй, он тычет мордой и кусается. Из-за таких дел возникнут у нас тяжбы и ссоры, а может случиться и преступление. Вот и теперь: увидев по дороге молодую женщину, он сбросил дрова, которые вёз, раскидал их по сторонам, сам же напал на неё и хотел на глазах у всех влезть на женщину, распростёртую на земле в грязи. И если бы на вопли и рыдания не сбежались прохожие, чтобы оказать помощь, и не освободили её, вырвав из объятий осла, несчастная претерпела бы, будучи растоптанной и растерзанной, кончину, а нам пришлось бы ответить головой перед законом.
Присоединяя к этим вракам другие речи, чтобы ещё сильнее унизить меня с моей безмолвной скромностью, он возбудил всех пастухов против меня. Наконец один из них воскликнул:
- Почему же не принести в жертву этого прелюбодея, опасного для каждого? - И добавил: - Эй ты, мальчик, отруби ему голову, кишки нашим собакам брось, что останется мяса, прибереги на обед работникам, а шкуру, посыпав золой, чтобы высохла, отнесём к хозяевам, свалив его смерть на волка.
Мой обвинитель, он же и исполнитель пастушеского решения, издеваясь над моим несчастьем и не забыв, как я его лягал, принялся точить нож на оселке.
Но тут один из этой компании сказал:
- Не годится такого осла зря губить из-за того, что ему ставят в вину мужскую силу и любовную разнузданность. Лишаться такого работника, когда стоит лишь выхолостить его, и он не только не сможет возбуждаться, и вы будете освобождены от страха подвергнуться опасности, но и сам сделается жирнее и глаже. Знавал я не то что вялых ослов, а диких и чрезмерной похотью страдавших жеребцов, и даже они после холощения делались ручными, кроткими, способными к перевозке грузов и годными на другую работу. И так, если вы ничего не имеете против моего предложения, подождите немного: мне нужно сходить в соседнее село на рынок, а потом я заверну домой за инструментами, необходимыми для этой операции, вернусь к вам и, раздвинув ляжки этому волоките, оскоплю его, так что он сделается тише барашка.
Такое решение вырвало меня из рук Орка, но с тем лишь, чтобы сберечь для худшего наказания. Я загрустил и потерю крайней части тела оплакивал, как свою погибель. Я обдумывал, как бы голодовкой или прыжком в бездну найти себе смерть: я и в этом случае умру, конечно, но умру, не подвергаясь при жизни увечью. Пока я занимался выбором способа смерти, ранним утром тот мальчишка, погнал меня в горы. Привязав меня к ветке дуба, он прошёл дальше, чтобы нарубить дров, которые ему нужно было везти. Вдруг из пещеры высунула сначала голову, а потом и вся вылезла медведица. Как только я увидел её, в страхе и в ужасе от такого зрелища, осел на задние ноги, голову задрал как можно выше и, оборвав ремень, которым был привязан, бросился бежать, не только ноги пустив в ход, но и всем телом скатываясь по кручам. И, наконец, оказавшись на расстилающихся под горой полях, несусь, стараясь ускользнуть не только от медведицы, но и от мальчишки.
Тут прохожий, видя, что я бегу один, поймал меня и, вскочив мне на спину, палкой, что была у него в руках, погнал меня. Я прибавил шага, удаляясь от ножа, грозившего мне лишением мужественности. Что же касается ударов, то они не особенно тревожили меня, уже успевшего, по своей должности, привыкнуть к палкам.
Но Фортуна, преследовавшая меня, быстро обернула мне во вред случай к спасению и принялась строить новые козни. У моих пастухов пропала телушка, и они, в поисках её, обходя окрестности, попались нам навстречу. Узнали меня и, схватив за узду, начали тащить за собой. Но мой седок возражал, призывая людей и богов в свидетели:
- Что хватаете меня? Чего на меня нападаете?
