Гарри Поттер никак не мог вспомнить, когда же начался весь этот кошмар. Кажется, до Рождества все было хорошо. Ну, ладно, может, не хорошо, но вполне нормально. Во всяком случае, реальность перед его глазами не искажалась и не грозила болезненными видениями. А теперь он боялся входить в новое помещение, боялся смотреть на друзей. Это нервировало его, делало раздражительным и часто неадекватным. А как прикажете вести себя адекватно, когда входишь в Общий Зал и видишь вместо факультетских столов холодное запустение и разруху? Как можно сохранять самообладание и спокойствие, когда однокурсник, подошедший к тебе с вопросом по домашнему заданию или предложением погонять на метлах над квидичным полем, смотрит на тебя остекленевшими глазами мертвеца на землисто–сером лице? Что делать, когда ты не знаешь: едет ли у тебя крыша или ты каким‑то образом заглядываешь в будущее?
Поначалу Гарри не обращал внимания на подобные видения, они были туманными и расплывчатыми, задерживались всего на долю секунды, после чего бесследно пропадали. Это даже на видение не было похоже. Так, обман зрения. Но потом галлюцинации стали ярче, правдоподобней и четче. Теперь мальчик был не в состоянии отличить реальность от этих кошмаров наяву. А они в свою очередь проникли и в его сны. У молодого волшебника уже был печальный опыт «вещих» снов, которые показывал ему Волдеморт. Меньше всего ему хотелось, чтобы это снова оказались интриги Темного Лорда.
Когда Дамблдор в своей обычной ненавязчивой манере, которая вообще‑то не оставляла у его собеседника ни малейшей иллюзии, что у него есть какой‑то выбор, посоветовал Гарри возобновить занятия окклюменцией со Снейпом, мальчик продемонстрировал формальное негодование, но согласился почти с радостью. Конечно, он это попытался скрыть, но разве можно что‑то скрыть от Альбуса Дамблдора? Директор лишь улыбнулся в свою белоснежную бороду.
И вот теперь Гарри снова спускался по вечерам в подземелья и снова заставал Снейпа за складыванием воспоминаний в Омут Памяти. В первый вечер Гарри с интересом посмотрел на Омут, гадая, какие еще образы прошлого прячет от него Снейп, но, поймав взгляд учителя, понял, что лучше ему в Омут больше не лазить. В конце концов, каждый имеет право на личные тайны. Гарри совсем не хотелось портить с профессором отношения.
«Забавно, — подумал гриффиндорец, — еще недавно мне казалось, что портить их уже некуда. Что же изменилось? Что‑то неуловимое. В его резком «Поттер!» больше нет того пренебрежения и ненависти, которыми он меня щедро потчевал с первого года. Я даже не заметил, когда это произошло. Интересно, с чего вдруг он стал терпимее относиться ко мне?»
«Да я ведь и сам изменил свое отношение к нему, — признался себе Гарри. – Нет, он меня, конечно, все еще бесит, но как‑то… по инерции, что ли».
— Соберитесь, мистер Поттер, — рявкнул Снейп, возвращая его к реальности. – Я не могу убить на вас целый вечер.
Гарри тряхнул головой, словно это могло помочь ему избавиться от лишних мыслей. Потом он уставился на зельевара своими зелеными глазами, поднимая палочку.
— Легилименс! – заклинание как всегда было произнесено неожиданно для мальчика. Но в этот раз он устоял и не пустил Снейпа в свои мысли.
Северус нахмурился, пряча удовлетворение. Последние два вечера у парня начало получаться противостоять ему. Конечно, старший волшебник пока не использовал свои силы полностью, но результат впечатлял. Было видно, что в этот раз паршивец занимался на досуге.
«Интересно, что заставляет его? Страх? Он чего‑то боится, я знаю. Я чувствовал страх, когда еще мог врываться в его сознание. Но это не страх Лорда и не боязнь возложенной ответственности. Что же тебя тревожит, парень? Почему ты даже с друзьями не поделишься? Неужели тебе не хочется снова оказаться в центре внимания?»
Не хочется. Теперь Снейп знал это. Поносив его лицо всего лишь месяц, он понял, что та известность, которой обладал мальчик, — тяжелое бремя. Особенно для ребенка его возраста. А по репликам Гермионы и Уизли становилось понятно, что настоящему Гарри все это было более чем неприятно.
«Вот так, — подумал Снейп. – А ты все это время считал, что он наслаждается своей славой, стремится к ней, как в свое время его отец. Может, мальчишка не так безнадежен, как его папаша? В конце концов, он рос без его пагубного влияния».
Все, что Снейпу удавалось увидеть в голове Мальчика–который–выжил, говорило о не слишком‑то счастливом детстве, больше похожем на детство самого Северуса, нежели на юные годы Джеймса.
«Чего же ты боишься?» — задавался вопросом зельевар.
— Легилименс! – внезапно выкрикнул он.
