— Банноков бери, школа уже закончилась, они сейчас в охране прииска. Но там и без них людей достаточно. Если в Доусоне или окрестностях завелись маньяки… Тут может начаться паника.
— Мы же не Лондоне живем, откуда у нас Джеки Потрошители? — засомневался сержант
— Просто так людям глаза не выкалывают — я понизил голос. В соседнем кабинете послышался голос Марго — девушка кого-то громко отчитывала. А мне совсем не нужно было, чтобы про маньяков узнала супруга.
Несколько дней все было тихо. Но я знал, что проблема никуда не делась, и рано или поздно снова полыхнет. Поговорил со Стоуном, сообщил по секрету об убийствах. Предупредил, что хоть цензуры в Канаде и нет, любая, самая мелкая заметка в газете на эту тему приведет к аресту тиража. Никакие общественные волнения в городе мне были не нужны. Неизвестно, чем они еще закончатся. Свобода слова не может быть выше права на жизнь.
Утром 20-го июня меня разбудила служанка Марго — Прия. Постучала в дверь, заглянула в спальню, освещая ее свечой:
— Мистер Итон! Просыпайтесь. Внизу вас ждет сержант — у него что-то срочное.
Я щелкнул крышкой часов. Шесть утра!
— Итон, что происходит⁈ — супруга проснулась, села в кровати, прижимая одеяло к груди.
— Ничего серьезного — попытался отмазаться я — Какая-нибудь ерунда.
— Не ври мне. Фицджеральд просто так бы рано утром не пришел.
— Поговорим позже.
Я быстро накинул халат и сбежал от неприятного разговора вниз. Там за одним из столиков сидел сержант. Перед ним стоял бокал с виски.
— Новые убийства? — сходу спросил я
— Да. Нападение на лагерь старателей у порога Пять Пальцев. Краснокожие расправились с семнадцатью людьми, включая двух женщин. У всех выколоты глаза.
— Краснокожие?!? — вычленил я главное — У вас есть свидетели?
— Нет — тяжело вздохнул сержант — Но я смог определить модель ружей из которых были убиты старатели. Там пули мелкого и редкого калибра, 28-го. Единственные ружья с таким калибром, которые у нас продавались — это Паркер Троян. Их продали сразу тридцать штук, одной партией в оружейной лавке на Сороковой Миле. Два года назад. Больше эти ружья на Аляску не поставлялись. Их вообще сняли с производства.
— Кому⁈
Фицджеральд махом выпил виски, встал:
— У меня плохие новости, Итон. Ружья были проданы танана. Забирал их вождь по имени Хуцин — Горный ветер.
Новость обрушилась на меня, как снежная лавина.
— Танана… — прошептал я. — Они пришли мстить. За осквернение Небесного озера.
Я посмотрел на сержанта, на подошедшего с новым стаканом виски Джозайю. Поднял глаза. На лестнице стояли Артур и Марго. Их лица были тревожными, супруга мяла в руках платок.
— Итон, что происходит⁈ Ты скажешь, наконец?
— У нас крупные проблемы. Вот что я могу тебе сказать.
Последние лучи июньского дня едва пробивались сквозь толстые стекла мэрии, отбрасывая длинные, искаженные тени на грубо отесанные стены. Воздух, тяжелый от запаха сосновой смолы и застарелого табака, давил на нас, отражая тяжесть новостей. Я сидел за длинным столом, сооружением из местной ели, и оглядывал лица представителей городского совета. Это была фактически администрация города, разношерстная группа мужчин, которых я, по стечению обстоятельств, собрал, чтобы они помогали мне управлять Доусоном.
Кузьма, с его внушительной бородой и плечами, широкими, как у быка, занимал место ближе всего ко мне, его взгляд был прикован к карте, лежащей по центру стола. Староста староверов Иван Лукич, чье лицо было испещрено морщинами, словно старая рассохшаяся Библия, которую он держал в руках, сидел рядом с Кузьмой. Его узловатые, мозолистые руки покоились на столешнице, дополняя образ прожившего в постоянном труде человека. Олаф, самый высокий из нас, откинулся на спинку стула, пережевывая табак. Рядом он поставил медную плевательную, куда периодически отправлял изо рта длинную коричневую струю. Норвежец представлял в городском совете профсоюз старателей — ему, как старожилу, доверяли все окрестные золотодобытчики. Ну и засылали ко мне с разными своими просьбами. Большая часть которых была в стиле — еще больше борделей и салунов.
Сержант Фицджеральд, безупречно одетый, сохранял свою обычную невозмутимую осанку, его взгляд был острым, все подмечающим. Он о чем-то переодически перешептывался с доктором Стерлингом. А тот периодически протирал очки платком — его движения были точными и почти отстраненными. Типа я тут случайно, решения принимать не мне. И, наконец, отец Леонтий, его длинная седая борода почти касалась стола, а глаза, обычно полные кротости, теперь выражали глубокую печаль. Похоже, он заранее чувствовал, что ничем хорошим наш совет не закончится.
Я откашлялся, привлекая их внимание, хотя и без того все взгляды были прикованы ко мне.
