Но все быстро закончилось с приходом девяностых. Дворец быстро ужался до одного ветшающего здания, большая часть кружков прекратила свое существование, а лучшие кадры разъехались. В это время Дворец и вовсе мог перестать работать, и когда весь первый этаж был сдан в аренду торговцам, всем казалось, что его печальное будущее предрешено. Однако он выкарабкался: со временем отвоевал себе обратно первый этаж, восстановил занятия в театральной и музейной студиях и худо-бедно продолжал нести свою миссию. Приход нового менеджмента амбициозно возвещал о скором возвращении эры его безусловного лидерства среди подобных заведений.
Надо сказать, что методотдел не закрывался даже тогда, когда было совсем все плохо. Конечно, без некоторых изменений не обошлось. Так, методисты теперь работали собственно методистами лишь на половину своей ставки, а вторую половину они отрабатывали в качестве педагогов дополнительного образования.
Старейшим сотрудником методотдела был старый ворчун Максим Петрович Агарев, которого я всегда про себя называл Дедом. Его судьба была похожа на судьбы многих здешних людей: когда-то в молодости приехал к морю, женился, да так и остался тут навсегда. Это был поджарый, невысокого роста мужчина шестидесяти четырех лет, близорукий и уже совершенно седой. Время от времени, делая перерыв в работе, он любил прохаживаться по кабинету, делясь своими воспоминаниями о славном прошлом Дворца. Особенно он любил рассказывать курьезные разоблачительные истории про своих коллег, выводя их на чистую воду. Часто во время своих повествований Дед смеялся заражающим смехом злобного тролля, и присутствующие невольно начинали улыбаться, откликаясь не на рассказ, а именно на этот мультяшный смех.
Максим Петрович, признаться, обладал скверным характером. Он постоянно брюзжал на новые порядки, и, по его мнению, ничего хорошего для Дворца уже не может произойти — становится только хуже. К своим годам он стал ленив, саркастичен, а порой настолько невыносим, что мне приходилось с ним ругаться. У него, конечно, была определенная ревность: он проработал здесь всю жизнь, некоторое время даже был начальником отдела, а теперь вдруг какой-то приезжий выскочка будет давать ему указания. Согласен, такое непросто терпеть. Он не бунтовал открыто, но не упускал возможности выказать мне свое пренебрежение. Мог перебивать меня на совещаниях, влезать в мои разговоры с другими коллегами или игнорировать мое мнение в каких-то вопросах. Агарев мог проявить редкостную бестактность к своим коллегам, хотя сам был ужасно обидчивым. Иногда моя пружина терпения разжималась, и я делал ему замечания. В негодовании он выходил из кабинета и оставался надутым какое-то время, потом все налаживалось, но я-то знал, что он никогда не забудет мне моих слов, потому что Дед никогда никому ничего не прощал по-настоящему. Впрочем, со временем мы как-то научились ладить друг с другом. Между нами негласно был заключен пакт о перемирии — я щадил его самолюбие, признавая заслуги за прошлые доблести, а он делал вид, что признает мой авторитет начальника.
Двумя другими сотрудниками, а вернее, сотрудницами, были девушки.
Одну из них звали Рита Кайсина. Она совсем не была похожа на методиста: яркая помада, короткие юбки, длинные распущенные волосы, кольца в ушах, да еще и голос блондинки — слабый, тихий, будто неуверенный, что, впрочем, не мешало его хозяйке пользоваться этим для флирта. По своей натуре Рита была защитницей правды. Ее ужасно возмущала всякая несправедливость, и она время от времени произносила различные обличительные монологи, но выглядело это довольно комично по причине все того же нерешительного голоса Риты.
Я не могу сказать, что она была красива. Может, из-за некоторых особенностей кожи лица, а также по причине, что она всегда опаздывала на работу и много курила, в первые дни нашего знакомства мне казалось, что она выпивает и ее поколачивает сожитель. На поверхностный взгляд можно было предположить, что Рита — довольно доступная молодая особа. Что-то было в ней от порочной женщины, но я думаю, она бессознательно стремилась к тому, чтобы выбраться из обруча воспитания своей приличной семьи, который стянул ее довольно крепко. Может быть, Риту бросали мужчины именно из-за того, что она сама не хотела постоянства.
Другая моя коллега — подруга Риты Таня Бережная — была ей полная противоположность. Она почти не использовала косметику, скромно одевалась, в общении всегда старалась сглаживать острые углы. Однако несмотря на некоторую неприметность, про Таню нельзя было сказать, что она «совершенное ничего», просто к ней нужно было присмотреться, разглядеть. Таня имела потрясающий вкус к духам. Она никогда не перебарщивала с этим и всегда выбирала весьма редкие, дорогие ароматы. В отделе говорили, что это ее слабость, но я-то сразу понял, что оружие, ведь в том числе благодаря ему она могла так хорошо располагать к себе людей.
