Помещение напоминало небольшой кинозал: приглушенный свет, тяжелые бордовые гардины на стенах и портьеры за полуметровым подиумом, расшитые серебряными звездами и кометами. «Зрители» тихо переговаривались, предвкушая «таинство». В воздухе витало напряжение и строительная пыль или газ – Пустовалов так и не понял толком что это. От легкой взвеси не першило в горле и не хотелось чихать, но все вокруг туманилось, очертания «замыливались», как будто в глаза попала вода. А еще на фоне разговоров и скрипа стульев отчетливо слышался странный стрекочущий звук, чем-то напоминавший звук электрического тока или жужжание гигантской мухи. Пустовалов крутил головой, пытаясь определить его источник, но звук всякий раз менял свое местоположение. Сначала казалось, что он позади, Пустовалов обернулся, но стрекот теперь раздавался сверху, потом справа и слева одновременно.
Минут через пять в зал вошел китаец неопределенного возраста. Пустовалов почему-то был уверен, что это именно китаец. На его коренастой оплывающей фигуре мешком сидел мятый костюм, шапка черных засаленных волос – опрятно уложенных, но без какого-либо намека на прическу. В представлении Пустовалова примерно так выглядел обычный чиновник из совета по строительству какой-нибудь китайской провинции с населением равной населению России. Каждая деталь в его внешнем виде была словно нацелена на выполнение одной задачи – невыразительность.
Вместе с китайцем в зал вошла высокая девушка – славянка, с грубоватыми чертами. В руках она держала поднос, вроде тех с которыми в канун и сразу после распада СССР встречали заграничных гостей с русским караваем. Только вместо каравая на подносе у нее лежала декоративная подушечка.
Китаец также невыразительно осмотрел зал. Затем взмахнул руками и произнес несколько фраз на своем языке. Они прозвучали отрывисто и напряженно, как собачий лай. Китаец посмотрел на девушку и та неуверенно произнесла:
– Привет утро. Поет громкий петух… От солнца и луны пришел свет во все деревни… Золотой диск солнца и луна скоро потухнут. Дрожь земли несет плохой слух, что звучат топоры войны.
Пустовалов предположил, что перевод явно «кривой», учитывая с каким апломбом, произносил эту околесицу на родном языке китаец.
Китаец, продолжая смотреть в зал, закрыл правый глаз ладонью и надолго замолчал.
Когда затянувшееся молчание стало слишком уж затягиваться и вызывать усмешки – особенно со стороны рыжего парня и его приятеля, сидевших в первом ряду, китаец взорвался очередной порцией «лающих» фраз.
Как только он закончил, девушка перевела:
– Я новогоднюю песню пою, желанием тайным горя, что может быть, в старости увижу я мир на земле. В созвездиях под куполом храма неба. Должно быть… удовольствие мнимо, живет он только на небе и к земле потерял интерес.
Нет, явно с переводчиками китайского здесь напряг, снова подумал Пустовалов. Похоже, эта девушка такой же специалист в китайском, как Виктор в автоматизации систем, хотя, что-то в ее словах угадывалось. Какой-то смысл. Но он ускользал от Пустовалова.
Китаец вдруг завизжал, как обычно визжат женщины, и захлопал в ладоши. Лицо его при этом оставалось бесстрастным. После чего, он круто развернулся, расстегнул свои мешковатые брюки и справил малую нужду прямо на подиуме, распространив при этом на редкость зловонный запах мочи.
Поступок китайца вызвал неопределенное невнятное бормотание и пару нагловатых, негромких «ох..ел» от рыжего парня. Но очередной воинственный «лай» китайца прекратил все роптания. Девушка была смущена, но продолжала стоять, держа поднос с подушкой, как ни в чем не бывало.
Китаец тем временем сошел с подиума и, строго всматриваясь в лица, принялся обходить ряды кресел, на которых по старой «пандемической» привычке все сидели через одно сиденье. Пустовалову, сидевшему в углу на последнем ряду, показалось, что китаец играет какую-то роль. Роль, которую он сам себе придумал. И судя по всему, это была роль сурового азиатского деспота снизошедшего до простых смертных и удостоивших их милости своего (разумеется, недоброго) взгляда. Степени милостей азиатских деспотов Пустовалову были незнакомы – вероятно, от него ожидалось исполнение некоего иерархического ритуала хотя бы мимически, когда китаец остановился напротив и долго на него смотрел. Только через минуту непрерывного смотрения, китаец, наконец, разразился лаем, от которого захотелось одновременно зажать уши и нос. А также прикрыть лицо в целях защиты от всего, что перемещается воздушно-капельным путем.
Запинающийся женский голосок из-за спины донес:
– Глаза мои видят еще немало кровавых полей. Не знаю, чего затеял Сиванма. Но до какой поры ему развлекаться нашими бедами?
