Увидев вошедшего, она перенацелила Чупа-чупс на него, и издала неуверенный смешок.
– Кристина Игоревна! – Радостно прокричал человек в кимоно. – Как продвигается ваш проект?!
Девушка издала еще один неуверенный смешок.
– Нет, вы не смешной говорящий Чупа-чупс. – Сказала девушка с легким акцентом.
Человек в кимоно решил оставить это сообщение без комментария.
– Мирзакарим Викторович. – Произнесла девушка.
– Слушаю! – Бодро ответил мужчина, улавливая иронию в голосе девушки, и готовясь подхватить юное настроение.
– Что это за имя такое?
– Какое?
– Странное.
– Это киргизское имя.
– А вы разве киргиз? Вы не похожи на киргиза.
– Это старая история, – мужчина в кимоно сел на диван и хлопнул девушку по ноге – вроде как по-дружески, но девушка, невзирая на осложненный подростковыми проблемами характер метнула на него удивленный взгляд.
– Мой отец когда-то давно волею судеб оказался в далекой республике Чад – как раз в то время, когда там началась гражданская война. И так случилось, что он попал в плен. Не он один, был там еще у них в делегации какой-то киргиз. Так вот их посадили в тюрьму, но перед тем объявили, что утром, когда приедет какой-то местный вождь революции, их кастрируют и заставят съесть свои гениталии.
Девушка поморщилась.
– Так вот этот киргиз за ночь голыми руками прорыл подкоп, по которому вылез и мой отец. Тогда отец пообещал, что назовет первого своего ребенка в его честь, даже если это будет дочь. Так мне досталось это имя.
– Вы эту чушь сами придумали?
– Я что похож на обманщика?
– Просто сейчас увидела вас вблизи. И вижу, что в вас есть что-то азиатское.
– Да, скифы мы, да, азиаты…
– Ну не надо! Лучше как раньше притворяйтесь нацистским офицером.
- Кристина Игоревна… Вам надо расширять кругозор и культурно обогащаться, смотреть не только фильмы Тарантино, но и читать. Например, русскую классику.
– Я читала, мне не понравилось. Достоевский нудный как зубная боль и похотливый. Чем-то вас напоминает.
– Кристина! – В комнату вошел стройный высокий мужчина лет шестидесяти, но по-европейски моложавый.
Девушка нахмурилась – по всему, в каждой черте ее красивого славянского лица проявилась непростая борьба тяжелого характера с воспитанием.
Но этот раунд остался за характером – взгляд Мирзакарима Викторовича, который мельком она заметила в зеркальном отражении, когда встала с дивана, был нацелен на ее задницу.
– На кой черт вы ходите в кимоно, Мирзакарим? – Подавляя неприязнь в голосе, заметил мужчина и, не дожидаясь ответа, скрылся за дверью. – Идите сюда!
Кабинет хотя и был внушительным, но все же выдавал в его владельце человека привыкшего к скупым бюджетам, подотчетным налогоплательщикам. В отличие остального блока – никаких дорогих пород дерева, расписных потолков и прочей пошлости. Сугубо функциональный стол из «Икеи», удобные кресла «ретро» в стиле семидесятых, вместо икон и портретов – пейзажи. И уже совершеннейшее святотатство – фотография семьи в рамке на столе с той самой девчонкой в толстовке и джинсах, на чью задницу Мирзакарим Викторович похотливо пялился. Зато вентиляция в кабинете была отменная. Мужчине в кимоно казалось, что он дышит настоящим альпийским воздухом.
– Послушайте, Мирзакарим, я вас отвлекать не хочу, – начал хозяин кабинета, предложив мужчине сесть, – вы работаете лучше многих, но есть… Нет, не претензии. Я бы сказал пара непонятных моментов.
Мужчина смотрел чистым взглядом на Мирзакарима Викторовича – тот утопал в кресле, расправив рукава своего черного кимоно, подобострастно-напряженно слушая.
– Непонятных?
– Ну, вот зачем вы на занятиях в группе ученых упомянули, что мы катались на снегоходах, да еще придумали, что я в прошлом был генерал-лейтенантом и даже участвовал в какой-то войне в Югославии?
– Не в войне, а в спецоперации.
– Еще лучше.
Мирзакарим Викторович улыбнулся.
– Игорь Николаевич… Ну я ведь не журналист, не биограф и не информатор. Порученное мне несколько сложнее.
– С этим никто не спорит.
– В моей работе факты не играют никакой роли, за исключением тех, которые создаем мы.
– Мы?
– Вы и я. Вы, конечно опосредованно, исключительно как герой, а я ваш певец. Видите, как я говорю? Все это, по сути, творческий акт и таковы законы жанра в котором мы работаем.
– Законы жанра требуют сочинять небылицы?
– Это не небылицы, это ритуал. И я и те, кому эти как вы говорите «небылицы» адресованы, головой понимают, что все это неправда, но людям это не важно. Русские люди живут сердцем. Им важен отклик и образ если хотите.
– Чей образ?
– Бога.
– Ничего не понимаю.
– Неужели вы его не видите?
– Образ лжеца вижу.
– Это потому что вы живете в другой системе координат. А в той, которой мы сейчас находимся, все прекрасно работает. Ложь здесь не совсем ложь. Это сказ. Или миф. Или былина. Былина об Илье Муромце.
– Ага…
– Понимаете, русские люди не просто любят этот жанр. Они в нем живут. Реальность – та реальность, о которой вы говорите, чужда им. Она никому не интересна. Ее заменяет мифология. Причем, люди отчасти и сами понимают, что это миф, но он им требуется. Такова их природа.
