– В этом доме, сударь, есть круговое помещение. Вы его увидите. Оно бесподобно. Похоже на витую раковину, гигантскую раковину, в извивах которой грохочет прибой семи океанов. В этих извивах сидят люди, тесно, впритирку, так что лица их сливаются в одно. Незнакомые друг с другом, все они – друзья. Все дрожат от возбуждения. Все бледны от ожидания. Все держатся за руки. По спиралям гигантской раковины пробегает дрожь – от тех, что сидят у нижнего края раковины, до тех, что со сверкающей вершины шлют им навстречу свою дрожь…
Сентябрь перевел дух. Пот цепочкой мелких капелек выступил у него на лбу. Межнациональная усмешка безумия скривила болтливый рот.
– Продолжайте, Сентябрь! – потребовал Тощий.
– Продолжать? Продолжать? Край раковины вдруг приходит в движение… мягко… очень мягко… под музыку, которая довела бы неисправимого грабителя-убийцу до слез, а его судей до того, что они бы помиловали его на эшафоте… под музыку, от которой смертельные враги целуются, нищие мнят себя королями, а голодные забывают о голоде, – под эту музыку раковина кружит вокруг своего недвижного центра, пока словно бы не отделяется от земли, продолжая кружить уже в паренье. Люди кричат – не громко, нет, нет! Они кричат, как птицы, плывущие по морским волнам. Сплетенные руки судорожно сжимаются в кулаки. Тела покачиваются в одном общем ритме. Потом впервые слышится лепет: «Маохэ…» Он нарастает, становится пенной волной, сизигийным приливом. Кружащая раковина гремит: «Маохэ… маохэ!..» На головах людей будто возникают язычки пламени, вроде огней святого Эльма… «Маохэ… Маохэ!..» Они призывают свое божество. Призывают того, кого нынче коснется перст божества… Никто не знает, откуда он явится на сей раз… Он здесь… Они знают, он среди них… Должен вырваться из их рядов… Должен… Должен, ведь они зовут его: «Маохэ… Маохэ!..» И вдруг… – Рука Борджа взметнулась вверх и повисла в воздухе, точно бурая когтистая лапа. – И вдруг посреди раковины, в сверкающем кругу, на молочно-белом диске, является человек. Но это не человек, а вочеловеченный всеобщий хмель… Он ничего не ведает о себе… На губах у него легкая пена. Глаза застыли, угасли и все же подобны летучим метеорам, что на пути с небес к земле оставляют огненный след… Он жив своим хмелем. Одноприроден своему хмелю. Из тысячи глаз, прикованных к его душе, струится в него сила хмеля. Нет в творении Божием величия и славы, что не раскрылись бы, умноженные через посредство этих одурманенных хмелем. Произнесенное им зримо всем; услышанное им внятно всем. И что́ он чувствует: мощь, наслаждение, ярость, – чувствуют все. На мерцающей арене, вокруг которой под несказа́нно прекрасную музыку кружит мягко рокочущая раковина, один экстатик переживает тысячекратный экстаз, что для тысяч воплощается в нем…
Сентябрь умолк, улыбнулся Тощему.
– Вот, сударь мой, что такое маохэ…
– Наверно, и впрямь крепкий наркотик, – сказал Тощий с ощущением сухости в горле, – раз он вдохновил владельца «Иосивары» на этакий гимн. Думаете, тот, кто рычит там внизу, присоединится к вашему дифирамбу?
– Спросите у него самого, сударь, – ответил Сентябрь.
Он отворил дверь, пропустил в нее Тощего. Прямо у порога Тощий остановился, потому что сперва ничего не увидел. Сумрак, печальнее глубочайшего мрака, царил в помещении, размеры которого он определить не мог. Пол под ногами едва ощутимо шел под уклон. Там, где коридор кончался, была вроде как сумеречная пустота. Справа и слева косые стены расступались, отклоняясь наружу.
Вот все, что увидел Тощий. Но из пустой глубины впереди брезжило белое свечение, не ярче отблеска снежного поля. На этом свечении плавал голос, подобный одновременно голосу убийцы и убитого.
– Свет, Сентябрь! – Тощий сглотнул. Нестерпимая жажда вгрызалась в горло.
Помещение медленно осветилось, будто свет пришел нехотя. И Тощий увидел: он стоял в изгибе кругового помещения в форме раковины. Стоял меж высотою и глубиной, низким парапетом отделенный от пустоты, откуда шел снежный свет, голос убийцы и голос его жертвы. Он шагнул к парапету, наклонился в глубину. Молочно-белый диск, освещенный снизу, сияющий. У края диска, словно темный лиственный узор по краю тарелки, коленопреклоненные женщины, казалось, утонувшие в своих роскошных одеждах. Иные склонили чело долу, судорожно сплетя ладони поверх черных как смоль волос. Иные сидели на корточках, съежившись, прижимаясь друг к дружке головой, олицетворения ужаса. Иные ритмично творили поклоны, словно обращались к божествам. Иные плакали. Иные сидели как мертвые.
Но все они выглядели прислужницами мужчины, стоявшего на снежно-сияющем диске.
Мужчина был облачен в белый шелк, который в великом Метрополисе ткали лишь для избранных. На ногах мягкие туфли, в каких любимые сыновья могущественных отцов при каждом шаге как бы ласкали землю. Но шелк висел на нем лохмотьями, а туфли будто обували кровоточащие ноги.
– Вы ищете этого человека, сударь? – спросил из Сентября левантинский кузен, доверительно склонясь к уху Тощего.
Тощий не отвечал. Смотрел на мужчину.
