– По крайней мере, – продолжал Сентябрь, – именно этот парень приехал сюда вчера на том же автомобиле, что и вы. Пропади он пропадом! Он превратил мою кружащую раковину в преддверье ада! Поджаривал души! Я, конечно, уже видал, как в дурманном хмелю маохэ люди мнили себя королями, богами, пожаром и бурями и как они заставляли других чувствовать себя королями, божествами, пожаром и бурей. Видал, как экстатики наслаждения увлекали к себе женщин с наивысшей точки раковины, так что они, раскинув в прыжке руки, бросались к их ногам, точно белые чайки, однако оставались целы и невредимы, хотя другие наверняка бы разбились насмерть. Этот человек не был ни божеством, ни бурей, ни пожаром и наверняка не испытывает во хмелю наслаждения. Он явился из ада, так мне кажется, и рычит в дурмане проклятия. Пожалуй, он не знал, что для про́клятых наслаждение тоже кара проклятия… Глупец! Молитва, которую он читает, его не спасет. Он мнит себя машиной и молится самому себе. Он заставил других поклоняться ему. Раздавил их. Растоптал в прах. Нынче через Метрополис бредет множество людей, которые не могут объяснить себе, отчего их члены словно переломаны…
– Замолчите, Сентябрь! – хрипло произнес Тощий. Провел рукой по горлу, где словно застряла раскаленная пробка, пылающий кусок угля.
Пожав плечами, Сентябрь умолк. Из глубины лавой вскипали слова:
– Я – единый в трех лицах: Люцифер – Велиал – Сатана! Я – вечная смерть! Я – вечное отсутствие пути! Ко мне! Ко мне, желающие попасть в ад! В моем аду множество жилищ! Я предоставлю их вам! Я – великий царь всех про́клятых! Я – машина! Я – башня над вами! Молот, маховик, пещь огненная! Я – убийца и не нуждаюсь в том, что́ убиваю. Я желаю жертв и жертвы меня не примиряют! Поклоняйтесь мне и знайте: я вас не слышу! Кричите мне: Pater noster! И знайте: я глух!
Тощий оглянулся – возле плеча лицо Сентября как бледная масса. Возможно, среди женских предков Сентября одна была родом с островов Южных морей, где божества значат мало, а верховенствуют призраки.
– Это уже не человек, – прошептал он пепельными губами. – Человек давно бы умер… Вы видите его руки, сударь? Как по-вашему, человек способен часами подражать движениям машины и не умереть? Он мертв, как камень. Если вы его окликнете, он упадет и разобьется на куски, словно глиняная скульптура.
Казалось, слова Сентября не достигали сознания Тощего. Когда он заговорил, лицо его выражало ненависть и му́ку, будто его терзала боль:
– Надеюсь, Сентябрь, сегодня вечером вы в последний раз имели возможность наблюдать воздействие маохэ на ваших гостей…
Сентябрь улыбнулся японской улыбкой.
Не ответил.
Тощий шагнул поближе к парапету раковины. Перегнулся вниз, к молочной чаше. И выкрикнул, громко, резко, будто хлыстом ударил:
– Одиннадцать восемь одиннадцать!
Человек на мерцающем диске повернулся кругом, его словно ткнули в бок. Дьявольский ритм движений рук замер, сменился дрожью. Колодой он рухнул наземь и больше не шевелился.
Тощий побежал по проходу вниз, добрался до конца, растолкал круг женщин, которые совершенно окаменели – прекращение того, что повергло их в ужас, казалось, стало для них еще бо́льшим кошмаром. Тощий присел подле мужчины на корточки, посмотрел ему в лицо, отбросил с груди рваный шелк. Пульс он щупать не стал. Подхватил бесчувственного на руки и понес прочь. Вздох женщин за спиной – как плотная, туманная завеса.
Сентябрь заступил ему дорогу. Но взгляд Тощего заставил его посторониться. Суетливой собачонкой он побежал рядом, учащенно дыша, однако не говоря ни слова.
Тощий был уже у дверей «Иосивары». Сентябрь собственноручно отворил их перед ним. Тощий вышел на улицу. Шофер рывком открыл дверцу автомобиля, растерянно глядя на человека в развевающихся на ветру лохмотьях белого шелка, который, с виду страшнее мертвеца, висел на руках Тощего.
Владелец «Иосивары» несколько раз поклонился, пока Тощий, не удостоив его ни единым взглядом, садился в автомобиль. Серое как сталь, его лицо напоминало клинки древних мечей, что были выкованы из индийской стали в Ширазе или Исфахане и среди своих узорных орнаментов прятали издевательские и смертельные сентенции.
Автомобиль скользнул прочь; Сентябрь проводил его взглядом, улыбаясь умиротворенной улыбкой Восточной Азии.
Остановился автомобиль возле ближайшего медицинского пункта. Вышедшие санитары унесли жалкую фигуру, зябнущую в лохмотьях белого шелка, к дежурному врачу. Тощий огляделся. Жестом подозвал полицейского, стоявшего возле двери.
– Надо составить протокол, – сказал он. Язык едва слушался, во рту вконец пересохло.
Следом за ним полицейский вошел в здание.
– Ждите здесь! – приказал Тощий, скорее кивком, чем словами. На столе он увидел стеклянный графин с водой, запотевший от холода.
Тощий пил жадно, как зверь, пришедший на водопой из пустыни. Поставил кувшин и вздрогнул от холода, коротким шквалом пронизавшего все его существо.
Обернувшись, он увидел человека, которого доставил сюда; тот лежал на койке, а над ним склонился молодой врач.
