Она ошиблась? Или шаги снова близко? Мягкие шаркающие туфли на шершавых камнях? Вот сейчас, мучительно глубокий вдох, еще тяжелее и ближе… холодное дыхание за спиной… Потом…
Ничего больше. Тишина. И ожидание. И настороженность. Сидение в засаде…
Что это? Неужто перед нею существо, невиданное дотоле на всем свете, будто без торса, одни лишь руки, ноги, голова… но какая! Боже… Силы небесные!.. Оно скорчилось на полу, подтянув колени к самому подбородку, влажные его руки уперлись в каменную стену справа и слева от ее бедер, поймали ее, беззащитную? А коридор вроде как освещен тусклым свечением… и исходит оно вроде как от бесформенной головы существа, головы, похожей на медузу?
Фредер, думала она. Стиснула зубы, чтобы не выпустить это имя, и все же услыхала исторгнутый сердцем зов.
Мария рванулась вперед, чуя, что свободна – пока еще свободна, – побежала, спотыкаясь и снова вскакивая, отталкиваясь то от одной каменной стены, то от другой, до крови разбивая руки, ноги, плечи, хватаясь за воздух… упала наземь, почувствовала: там что-то лежит… что это? Нет… нет… нет!
Фонарик она давно обронила. Поднялась на колени, зажала уши – только бы не услышать, как снова приближаются шаги, шаркающие шаги. Она понимала, что находится в узилище мрака, и все-таки широко открыла глаза, не в силах более выносить огненные круги, огненные колеса под закрытыми веками…
И тут увидела на каменной стене гигантскую собственную тень, а позади был свет, и перед нею лежал человек…
Человек?.. Нет, не человек… Останки человека, спиною прислоненные к стене, почти соскользнувшие вниз, а на ногах скелета, почти касавшихся колен девушки, виднелись узкие башмаки, остроносые, пурпурно-красные…
С разрывающим горло криком девушка отпрянула, вскочила и ринулась вперед… вперед, без оглядки… убегая от света, который в безумных метаниях швырял ей под ноги ее собственную тень… убегая от длинных, бесшумных, пружинистых ног… от ног в красных башмаках, от ледяного дыхания за спиной.
Она бежала во весь дух, бежала и кричала:
– Фредер!.. Фредер!..
Захрипела. Упала.
Лестница… Обветшалая лестница… Окровавленными руками девушка хваталась за стену, за камни лестницы. С трудом встала. Шатаясь, одолевала ступеньку за ступенькой… Вот и всё, конец.
Лестница упиралась в опускную каменную дверцу.
– Фредер… – простонала девушка.
Вытянула руки, изо всех сил налегла на дверцу головой и плечами.
И вновь простонала:
– Фредер!..
Дверь поднялась, с грохотом откинулась…
Внизу… в глубине… смех…
Девушка выбралась из проема опускной двери. Вытянув руки, заметалась – в одну сторону, в другую. Ощупывала стены, но двери не находила. Увидела свечение, наплывающее из глубины. И тогда только заметила дверь – без ручки. Без засова, без замка.
В темной древесине пламенела медно-красная печать Соломона, пентаграмма.
Девушка обернулась. На краю опускной двери сидел мужчина и улыбался. И в этот миг все погасло, она рухнула в пустоту…
Владелец «Иосивары» имел обыкновение зарабатывать деньги разными способами. Один из них – определенно самый безобидный – был вот такой: он бился об заклад, что ни одному человеку, пусть даже объездившему весь мир, не отгадать, какой сложной смеси рас он обязан своим обликом. До сих пор он всегда выигрывал и по обыкновению сгребал выигрыш руками, хищной красоты которых не постыдились бы предки из числа испанских Борджа, только вот ногти неистребимо отливали синевой; зато учтивость его улыбки в таких выигрышных случаях явно вела происхождение с того маленького архипелага, который на восточном краю Азии мягко и настороженно улыбается могущественной Америке.
Этот человек соединял в себе выдающиеся качества, делавшие его этаким генеральным представителем Великобритании и Ирландии, ведь этот рыжеволосый насмешник пил, не пьянея, будто звался О’Берн, был скуп и суеверен, как шотландец, и – при необходимости, в определенных ситуациях, – выказывал ту рафинированную бесхитростность, что выработана волей и являет собой первооснову Британской империи. Говорил он чуть ли не на всех живых языках, будто мать научила его молиться на них, а отец – браниться. Алчность его, должно быть, вела начало из Леванта, а невзыскательность – из Китая. И все это с немецким терпением и упорством контролировали спокойные, внимательные глаза.
Кстати сказать, по непонятным причинам звали его Сентябрем.
Посетители «Иосивары» видели Сентября в разном расположении духа – от отстраненной дремотности довольного бушмена до плясового экстаза украинца.
Однако ж застать его в состоянии полной растерянности довелось не кому-нибудь, но Тощему, когда тот, так и не найдя своего молодого господина, ударил утром в огромный гонг «Иосивары», требуя, чтобы его впустили.
