На коньке крыши, прямо напротив него, бежало в яркой рамке сияющее слово, бежало в вечном круговороте, догоняя само себя…
«Фантазус… Фантазус… Фантазус…»
Фредер не видел этого словесного хоровода. Воспринимал его сетчаткой глаз, но не мозгом.
Вечное, пульсирующее однообразие бегущего слова…
«Фантазус… Фантазус… Фантазус…»
Как вдруг слово погасло, вместо него из темноты снопом брызнули цифры, затем пропали, возникли снова.
И в своем упорстве это появление и исчезновение, появление и исчезновение, снова и снова, действовало как неотвязный, настойчивый зов.
«99… 7… 8…»
«99… 7… 8…»
«99… 7… 8…»
Глаза Фредера ловили цифры.
«99… 7… 8…»
Они исчезали и являлись вновь.
«99… 7… 8…»
Мысли путались.
99?.. и 7?.. и 8?..
Что это означало?.. Как назойливы эти цифры.
«99… 7… 8…»
«99… 7… 8…»
«99… 7… 8…»
Фредер закрыл глаза. Но теперь цифры были в нем. Он видел, как они вспыхивают, сияют, гаснут… Вспыхивают, сияют, гаснут.
Это же… нет… или да?
Кажется, раньше – когда именно, уже не установить, – раньше эти цифры что-то для него значили?
«99… 99…»
Внезапно он услышал свой внутренний голос:
– Девяносто девятый квартал… Девяносто девятый квартал… Дом семь… Восьмой этаж…
Фредер открыл глаза. На доме прямо напротив вспыхивали цифры, спрашивали и звали…
«99… 7… 8…»
Фредер перегнулся через парапет – вот-вот рухнет в бездну. Цифры слепили его. Он взмахнул рукой, словно желая заслонить их или стереть.
Они погасли. И яркая рамка тоже погасла. Дом теперь стоял мрачный, лишь до половины омытый сиянием белой улицы. А над крышей его вдруг разверзлось грозовое небо, которое словно бы с треском вспарывали молнии.
В тусклом свете там стоял человек…
Фредер отпрянул от парапета. Поднял ладони ко рту. Посмотрел направо, налево, вскинул руки над головой. Потом резко отвернулся, будто по велению стихии, вбежал в дом, промчался через комнату, замер…
Осторожность… надо соблюдать осторожность…
Он задумался. Стиснул руками голову. Найдется ли среди его слуг хоть один-единственный, в ком можно не сомневаться, кто не выдаст его Тощему?
Опять проблема… ах, кругом проблемы!
Но у него не было иного выхода, кроме прыжка в бездну, к которому в итоге сводится любое испытание доверия.
Он бы с удовольствием выключил лампы в своей комнате, но не рискнул, ведь до сих пор не выносил мрака вокруг. Заметался по комнате. Чувствовал пот на лбу и дрожь во всех суставах. Не мог измерить утекающее время. В ушах водопадом гремела кровь. Первая молния чиркнула над Метрополисом, и, смягчая запоздалый громовой раскат, зашумел долгожданный дождь. Плеск ливня заглушил звук открывающейся двери. Когда Фредер обернулся, посреди комнаты стоял Иосафат.
Они шагнули навстречу друг другу, словно их подтолкнули. Но на полпути оба остановились, глаза в глаза, и на лице у каждого читался один и тот же тревожный вопрос: «Где ты был все это время? В каком аду побывал?»
Фредер опомнился первым. С лихорадочной поспешностью схватил друга за плечо.
– Садись! – сказал он обычным глухим голосом, в котором сквозила болезненная сухость гари. Сел рядом, не снимая ладони с плеча Иосафата. – Ты ждал меня… и тщетно… Я не мог прислать весточки. Прости!
– Мне нечего вам прощать, господин Фредер, – едва внятно отвечал Иосафат. – Я не ждал вас… Тем вечером, когда должен был вас ждать, я был далеко-далеко от Метрополиса и от вас…
Фредер смотрел на него с ожиданием.
– Я вас предал, господин Фредер, – сказал Иосафат.
Фредер улыбнулся, но взгляд Иосафата стер улыбку.
– Я вас предал, господин Фредер, – повторил тот. – Ко мне пришел Тощий… Предложил много денег… Сперва я еще смеялся. Бросил их ему в лицо. Но потом он выложил на стол листок с подписью вашего отца… Поверьте, господин Фредер: на деньги я бы не польстился. Нет такой суммы, за какую я бы вас продал… Но когда я увидел подпись вашего отца… Я и тогда еще боролся. С радостью придушил бы Тощего. Но у меня уже не было сил… «Иох Фредерсен» – стояло на листке… Сил у меня больше не осталось…
– Понимаю, – пробормотал сын Иоха Фредерсена.
– Спасибо… Я должен был уехать из Метрополиса… далеко, очень далеко… Улетел на самолете… Пилот был незнакомый. Мы все время летели вслед за солнцем. Солнце клонилось к закату. И тут в мою пустую голову пришла мысль, что настало время, когда я обещал вас встретить. Вы придете и не застанете меня… Я хотел вернуться. Просил пилота. Он отказал. Силой уносил меня все дальше и дальше от Метрополиса. Упрямый, каким бывает только тот, кто знает: за ним воля Иоха Фредерсена. Я и просил, и угрожал. Все напрасно. И тогда я проломил ему голову его же инструментом.
Пальцы Фредера, до сих пор лежавшие на плече Иосафата, чуть сжались, но тотчас расслабились.
– Потом я выпрыгнул из самолета и очутился в такой дали от Метрополиса, что молоденькая батрачка, подобравшая меня в поле, даже дороги к великому городу не могла указать… Придя сюда, я не нашел весточки от вас, только узнал, что вы больны…
Он осекся, молча глядя на Фредера.
