Иосафат сидел за пилотом. С той минуты, как аэродром внизу пропал из виду и каменная мозаика великого Метрополиса растаяла в неисповедимой глубине, он ни малейшим знаком не показал, что он человек, способный дышать и двигаться. Казалось, пилот везет груз из блекло-серого камня, принявший форму человека, и, обернувшись, он заглянул прямо в широко распахнутые глаза этого замершего в неподвижности человека, но не встретил ответного взгляда, не заметил ни малейшего проблеска мысли.
И все-таки мозг Иосафата уловил движение пилота. Не сразу. Не в скором времени. Но образ осторожного, однако выверенного и чуткого движения витал в памяти, пока он наконец не понял, что́ это было.
Вот тогда окаменевший вновь стал человеком – грудь его поднялась в надолго задержанном вдохе, взгляд скользнул ввысь, в пустое зеленовато-синее небо, затем вниз, на землю, которая плоским круглым ковром простерлась глубоко в бесконечности… и на солнце, огненным шаром катившееся к западу.
А в самую последнюю очередь – вперед, на голову пилота, на летный шлем, который, словно у человека не было шеи, сразу переходил в плечи, полные бычьей силы и грозного спокойствия.
Мощный мотор самолета работал совершенно бесшумно. Однако воздух, сквозь который он мчал самолет, полнился таинственным громом, будто купол неба улавливал гул земного шара и гневно его отражал.
Над чуждой землею самолет парил, как изгой, как птица, не находящая родного гнезда.
Внезапно сквозь гром воздуха пилот расслышал у левого уха негромкий голос:
– Разворачивайтесь…
Голова в летном шлеме попробовала оглянуться. Но при первой же попытке ощутила какой-то приставленный к затылку предмет, маленький, вроде бы угловатый и очень-очень твердый.
– Не шевелитесь! – сказал голос возле уха, очень тихий и все равно четко различимый в громе воздуха. – И не оглядывайтесь! Огнестрельного оружия у меня нет. Будь оно у меня, я бы, вероятно, здесь не сидел. У меня в руке инструмент, названия и назначения которого я не знаю. Но он из крепкой стали и наверняка проломит вам череп, если вы сию минуту не подчинитесь… Разворачивайтесь!
Бычьи плечи под летным шлемом резким нетерпеливым рывком вздернулись вверх. Огненный шар солнца в своем невесомом парении коснулся горизонта. Секунду-другую казалось, будто он в легком, искрометном ритме приплясывает на этой линии. Нос самолета смотрел в ту сторону и ни на пядь не изменил направления.
– Вижу, вы меня не поняли, – сказал человек за спиной пилота. – Разворачивайтесь! Мне надо вернуться в Метрополис… Слышите? До наступления ночи я должен быть там… Ну!..
– Заткнись, – откликнулся пилот.
– Последний раз повторяю! Ты подчинишься или нет?..
– Сядь и угомонись… Черт подери, что это значит?..
– Не хочешь подчиняться?
Рев…
Молоденькая батрачка, в последних лучах закатного солнца ворошившая сено на широком мягком лугу, заметила в вечернем небе стремительную птицу и следила за нею покрасневшими от работы, усталыми за лето глазами.
Какой странный самолет – то взмывает ввысь, то вдруг падает! Совершает прыжки, словно конь, норовящий скинуть седока. То мчится за солнцем, то поворачивает прочь от него. Никогда молоденькая батрачка не видывала в воздухе такого неукротимого, своенравного создания.
Теперь вот оно повернуло на запад и мчится по небу длинными, прерывистыми скачками. Но что это? От него отделилось большое серебристо-серое полотнище, вздулось куполом…
Ветер относил серебристо-серое полотнище то в одну сторону, то в другую, и оно, покачиваясь, опускалось вниз – шелковый купол, в тенетах которого висел словно бы огромный темный паук.
Молоденькая батрачка с криком бросилась наутек. На тонких тросах большой черный паук быстро опускался все ниже. Теперь он уже походил на человека. Белое как смерть лицо склонилось долу. Земля мягко круглилась навстречу снижающемуся существу. Человек отпустил тросы, прыгнул. И упал. Поднялся на ноги. И снова рухнул.
Точно снежная туча, мягко искрясь, серебристо-серое полотнище волной накрыло его.
Молоденькая батрачка подбежала к упавшему.
Она по-прежнему кричала, без слов, задыхаясь, словно этот спонтанный вопль был для нее привычным. Обеими руками она подняла серебристый шелк и прижала к юной своей груди, чтобы освободить погребенного под ним человека.
Да, он лежал на земле, вытянувшись во весь рост, навзничь, и там, где его пальцы вцеплялись в шелк, ткань порвалась, хотя была очень прочной и выдерживала его вес. А там, где пальцы выпростались из шелка и искали другое место, которое можно порвать, на скомканном полотнище виднелись влажные красные следы вроде тех, что оставляет зверь, окунувший лапы в кровь своего врага.
При виде этих следов молоденькая батрачка умолкла.
Ужас отразился в ее чертах, но одновременно в них было и что-то от звериной самки, которая, почуяв врага, ни за что не бросит своего дете- ныша .
Девушка так стиснула зубы, что губы стали совершенно белыми и тонкими. Присела на корточки подле лежащего, положила его голову себе на колени.
