– Я не болен, – сказал Фредер, глядя в пространство перед собой. Убрал пальцы с плеча Иосафата, наклонился вперед, заложил руки за голову. Заговорил в пустоту… – Ты, Иосафат, наверно, думаешь, что я сошел с ума?
– Нет.
– Но я не иначе как сошел с ума. – Фредер так съежился, что казалось, будто на его месте сидит перепуганный мальчонка. Голос его стал вдруг высоким, тонким, у Иосафата даже слезы на глазах выступили.
Иосафат протянул руку, нащупал плечо Фредера. Обхватил ладонью затылок юноши, мягко притянул к себе и замер.
– Говорите же, говорите, господин Фредер! – воскликнул он. – Вряд ли для меня найдется много неодолимого, после того как я, будто с небес на землю, выпрыгнул из самолета, ведомого мертвецом. Вдобавок, – продолжал он уже тише, – за одну-единственную ночь я постиг, что можно вынести очень многое, если рядом с тобой человек, который стоит на страже, не задает вопросов, просто находится рядом.
– Я сошел с ума, Иосафат, – сказал Фредер. – Но… не знаю, утешение ли это… не я один…
Иосафат молчал. Терпеливая рука неподвижно лежала на плече Фредера.
И внезапно, словно душа его переполнилась, как чаша, потеряла равновесие, опрокинулась и выплеснула свое содержимое, Фредер заговорил. Рассказал другу историю Марии, с минуты первой встречи в «Клубе сыновей» до новой встречи глубоко под землей, в городе мертвых, рассказал об ожидании в Соборе, о событиях в доме Ротванга, о тщетных поисках, об отрицательном ответе на квартире Марии… до той минуты, когда ради нее готов был убить родного отца… нет, не ради нее, ради существа, которого вообще не было, оно ему только померещилось…
Это ли не сумасшествие?!.
– Обман чувств, господин Фредер…
– Обман чувств? Я расскажу тебе про обман чувств еще больше, Иосафат, только не думай, что я в горячке или мысли у меня спутаны. Я правда хотел убить родного отца… И не по моей вине отцеубийство не удалось… Но с тех пор, Иосафат, я уже не человек… Я – создание, у которого нет ни рук, ни ног, да, пожалуй, и головы. Голова тут лишь затем, чтобы я без конца думал: я хотел убить родного отца. Как по-твоему, смогу я когда-нибудь избавиться от этого ада?! Никогда, Иосафат. Никогда, во веки веков никогда. Ночами я слышал, как отец расхаживает в соседней комнате, взад-вперед. Я лежал на дне глубокой черной шахты, но мысли мои, как прикованные, следовали шагам отца. Что за ужас явился в мир, раз такое может происходить? На небе явилась комета, сводящая человечество с ума? Грядет новая чума или антихрист? Или конец света? Несуществующая женщина встает меж отцом и сыном, подстрекает сына к отцеубийству… Быть может, мой разум в те часы просто перегорел… Потом ко мне пришел отец…
Он запнулся, исхудалые руки сплелись во влажных волосах.
– Ты знаешь моего отца. Многие в великом Метрополисе думают, что Иох Фредерсен не человек, ведь он вроде как не нуждается в еде и питье и спит, когда хочет, а большей частью не хочет… Они называют его мозгом Метрополиса, и если страх в самом деле исток всех религий, мозг великого Метрополиса вправду близок к тому, чтобы стать божеством… Этот человек, мой отец, подошел к моей постели… Шел на цыпочках, Иосафат. Склонился надо мной, задержал дыхание… Я крепко зажмурил глаза. Лежал тихо-тихо, и мне казалось, отец не может не слышать плач моей души. В этот миг я любил его больше всех на свете. Но глаз открыть не мог, хоть умри. Чувствовал, как рука отца разгладила мою подушку. Потом он удалился, на цыпочках, как и пришел, и бесшумно затворил за собою дверь. Ты понимаешь, Иосафат, что случилось?
– Нет…
– Нет… Ну да, как тебе понять. Я и сам понял лишь много часов спустя… Впервые за все время существования великого Метрополиса Иох Фредерсен не нажал на синюю металлическую пластинку, не дал Метрополису разразиться демоническим ревом, потому что не хотел тревожить сон своего сына…
Иосафат опустил голову, не сказал ни слова. Фредер уронил сплетенные руки.
– Вот тогда я понял, – продолжал он, – что отец простил меня, целиком и полностью… И когда понял, в самом деле заснул…
Он встал, немного постоял, будто прислушиваясь к шуму дождя. Над Метрополисом все еще метались молнии, и яростный гром спешил следом. Но шум дождя обессиливал Фредера.
– Я спал… – вновь заговорил он, так тихо, что Иосафат едва разбирал слова, – и увидел сон… Увидел этот город, великий Метрополис, в свете призрачной нереальности. Причудливый месяц стоял в небе; точно по широкой дороге, его призрачный, нереальный свет изливался на город, совершенно безлюдный. Все дома казались кривыми, и у всех были лица. Они злобно и коварно глядели на меня сверху, а я глубоко меж ними шагал по мерцающей улице.
Улица была очень узкая, как бы сдавленная домами, и вся словно из зеленоватого стекла – будто застывшая стеклянная река. Я скользил по ней и сквозь нее видел кипение холодного подземного пламени.
