– Мне еще тогда хирург говорил… Да… Давай, мы тебе большой палец от ноги пришьем, работать сможешь. Но именно тогда не до того было, а именно сейчас у меня на это денег нет. Чтобы их заработать, мне нужен большой палец, а без большого пальца я их не заработаю.
– А, скажем, занять? – спросил я.
– Ха… – беззлобно и безразлично ответил Китаец. – Займи, хули…
– Ха… – с той же интонацией сказал я…
После «Тройного» пришлось проявить чудеса сообразительности. Китаец позвонил дальней родственнице, наврал с три короба про облитерирую-щий тромбофлебит и под это дело выцыганил у нее сорок рублей на лекарство. Название я придумал сам, соединив два слова из медицинского справочника. Далее мы пошли искать замену иссякнувшему фонтану дешевого спирта в соседнем подъезде. Через полчаса мы открыли другой, даже более выгодный источник, и остаток дня бухали на стройке, благо там все было под рукой.
После захода солнца Китаец пошел поссать и потерялся. Еще через полчаса пиздежа со сторожем о политике я пошел домой. Начиналось вечернее тягучее похмелье. Я шел, смотрел себе под ноги и мучительно вспоминал стихи образца тринадцатого года. Маленький… веселенький… нет, не так…
…Дома я сел на пол спиной к дивану и стал слушать цикад. Кровь загустела. Воздух тоже можно было резать ножом. Сердце билось с каким-то хлюпаньем, которое больно отдавало в оба уха. В дверь позвонили, потом постучали, потом загремели ключом в замочной скважине, потом в комнату вошла Ленка.
– Ты почему не открываешь? – спросила она.
Я молчал.
– Язык проглотил?
Я молчал.
– Что тут вообще происходит?! Я молчал.
– На работу позвонила – там тебя давно уже нет. Сотовый не отвечает. Домашний не отвечает. Ты трубку тоже не берешь, что ли? Целый день звоню. Мне сказали, что ты запил. Вижу – не врут, сволочи. Немыто, не прибрано, про твою рожу я уж не говорю… Ты меня слышишь?
Я молчал, молчал и молчал. Потом сказал:
– Денег дай.
– Я тебе дам сейчас денег! Скотина! – Ну и пошла тогда на хуй! Я тебя не звал… – Да? Ты, урод, в почтовый ящик заглядывал? – она кинула передо мной кучу бумажек. – За телефон, за свет, за квартиру… Вот еще… Это вообще непонятно за что… Вот из банка… Ты там кредит, что ли, брал? Вот еще за квартиру! Я, между прочим, тут еще прописана! Что это за фляга валяется? Что это за флаконы по углам? Ты одеколон уже пьешь, животное?
Я встал, накинул куртку, натянул по плечи вязаную шапку и пошел к двери.
– Ну-ка стой, скотина!!! – взвизгнула она и дернула меня за рукав так, что я не удержался и упал. Падая, я неудачно зацепил все на свете, включая полку-вешалку, и вся эта хрень упала на меня. Как-то неожиданно я оказался под грудой старой одежды и шапок.
– Убью! – откуда-то сверху сказала Ленка и стала разгребать завалы искусственной кожи и настоящего синтепона. Освободив голову и плечи, она вцепилась мне в шею маникюром и тут же стала душить. Я взял ее за запястья и легко освободился. Потом сел, покрутил головой и привалился спиной к стене.
– Ты «Империю чувств» смотрела? – спросил я.
– Нет… – ответила она и села рядом.
– Руками тяжело душить… Лучше пояс от халата. Ремень тоже неплохо. Эээ… Витая пара пойдет, а еще лучше – коаксиальный кабель. В кладовке возьми… Там на весь подъезд хватит.
– Идиот… – всхлипнула она. – Что ты делаешь?
– Живу…
– Так не живут! Это свинство какое-то!
Она встала и пошла на кухню. Послышался сдавленный стон и звуки посуды. Потом зашумела вода из-под крана. Затем раздался звук открываемого холодильника и возглас «мама родная!». Потом долго шуршали бумага и полиэтилен.
Отвратительная вещь – вечернее похмелье… Ленка вернулась с двумя огромными пакетами мусора.
