— Боюсь, вы не понимаете, насколько серьёзны будут последствия. Если ваша дочь говорит правду, то мы столкнёмся с могущественными…
— Если⁈ — взвился Фредерик, треснув по подлокотнику кулаком, — Она поклялась Айемсией и дворянской честью. Наверное, для церковника это пустой звук, но, да будет Сехт мне свидетелем, если мы начнём сомневаться в том, на чём держится мир, то вскоре увидим Аглор в руинах.
— Тёмные маги, открыто творящие богомерзкую волшбу, обрекут королевство на разрушение куда скорее. И это долг церкви — сомневаться в земных делах. Твёрдой веры заслуживают только боги, не люди.
— И как твёрдая вера относится к тому, что проклятые рыцари вольны забирать с кладбищ наших мертвецов, обрекая их души на вечные муки? — усмехнулась Оливия.
— Те самые проклятые рыцари, которых вы зачем-то покрываете?
Жар бросился в лицо Оливии. Непередаваемая смесь возбуждения, злости и страха накрыла её с головой. Но прежде чем она сказала очередную глупость, не подобающую наследнице баронства, инициативу перехватил Зиновьер:
— От наших споров факт того, что кто-то обратился к тьме посреди Приама, не растворится в воздухе. Давайте будем реалистами: лишь святая церковь способна защитить нас от сил зла, насколько это в её возможностях. Но вместе с тем нельзя не признать, что его преосвященство преступил порог дозволенного. Я предлагаю разрешить клерикам исследовать Приам в направлениях, которые они вольны выбирать, однако следует ограничить их число, как и число дознавателей, допущенных в Эстидак.
— Находящихся в городе служителей Триединых должно хватить, нет нужды приглашать кого-либо ещё, — возразила Оливия, — В конце концов, громадный храм у главной площади стоит не просто так. В нём наверняка с лихвой отыщется умельцев.
— Дом богов не предназначен для того, чтобы в нём жили люди, охваченные мирскими заботами. Проповедники — да, но не инквизиторы.
— А никто, кроме вас, не горит желанием разжечь десятки жаровен и открыть ящики с инструментами пыток, чтобы подтолкнуть невинных горожан к выдумкам о том, как они видели проезжавшего мимо проклятого рыцаря или тёмного мага. Хотите найти виновников прорыва — выискивайте тьму на Восточном тракте за Приамом.
— Но…
— Я принял решение, — сказал Фредерик, вставая, — монастырские воины и дознаватели не будут допущены в город. Что касается земель Приама, количество отрядов и их состав для прочёсывания баронства будут согласованы со мною. Я не допущу притеснения своих подданных и напрасных смертей.
Подбородок епископа дёрнулся, точно он с трудом удержался от возражений или, что вероятнее, едкой ремарки. Оливия с лёгкостью представила, что он мог бы сказать: что-то про то, что Фредерик предпочитает притеснять и убивать подданных без помощи церкви, не заботясь о том, как поборы и самоуправство рыцарей-землевладельцев вгоняют их в могилу. Плохо только, что епископ вспоминал про невзгоды простолюдинов тогда, когда ему было это выгодно.
Одна Оливия сознавала, насколько важно поддерживать тех, благодаря кому она жила в роскоши. Как писал великий имперский учёный Беламарикий: «Любовь крестьян есть первейшая задача любого господина. Их преданность легко заслужить и ещё проще обернуть в твёрдую и непоколебимую власть, ибо любая власть произрастает из низшего сословия, как прекрасный цветок, корнями уходящий в землю». Оливию всегда забавляло, что его мысли находят отражение в святых писаниях, в особенности Айемсианского цикла. Когда политическая и религиозная мысли совпадают, не это ли является вернейшим доказательством истинности суждения?
— Я желаю побыть наедине с дочерью. Бекельмейт, ждите меня в гостевой комнате, мы обговорим условия поисков.
С неохотой поклонившись, епископ покинул приёмную. За ним последовал Зиновьер, потом Орак и Вербер, тенями выскользнули служанки. Последними пробряцали охранники барона, по-прежнему напыщенные и нервные. Бесшумно закрылись двери. В комнате остались только Оливия и Фредерик, всё так же стоявший у кресла, точно у него не хватало энергии сдвинуться с места.
Оливия подскочила к отцу и уткнулась в его грудь. Кошачий волос попал ей в ноздрю, она чихнула и смешно шмыгнула носом. После секундного промедления барон заключил её в объятия, крепкие и немного неловкие. Оливия закрыла глаза и позволила себе вернуться в детство — в ту славную пору, когда Фредерик был для неё непререкаемым авторитетом, когда мир вокруг восхищал простотой, а мама ещё была жива.
— Папа…
Она почувствовала тяжёлую ладонь на своей макушке, неуклюжие поглаживания. Дыхание барона, в котором угадывалось вино и жареное мясо, шевелило ей волосы.
— Папа…
