Плотину сдерживаемых слёз прорвало, и Оливию охватила жгучая мука немилосердного облегчения. Напомнили о себе синяки, ушибы и ссадины, скрытые под платьем. Она сжала подол дрожащими руками и уткнулась лицом в колени, свернулась, как маленькая девочка, подперев дверь. Воспоминания набросились на неё со всех сторон. К бушующему океану эмоций добавилась ещё боль от предательства отца, окончательно примкнувшего к сомну людей, которые видели в ней бестолковую дурочку без малейшего потенциала. Её продадут, как корову на рынке. Они ничем не отличались от лесных бандитов: и те, и её окружение видели в ней товар, пригодный, чтобы его использовали и выбросили. Оливия всхлипнула, ощущая себя бесконечно одинокой. Вытерла натекшие на верхнюю губу сопли и, перекатившись на ковёр, тоненько завыла.
В дверь постучали.
— Госпожа? — Знакомые интонации. Вербер.
— Убирайся! — хотела выкрикнуть она, но вышел жалкий писк. Как и вся её жизнь — комариная песня.
Скрипнули петли, и Оливия почувствовала, что её поднимают с пола. Она заколотила кулачками по груди усача, попала по каменной челюсти и ойкнула от боли.
— Ты!.. Ты не слышал, что я приказала⁈ Выброшу и спущу собак! Мерзавец!.. Я-я-я…
Она захлебнулась в слезах. Вербер сел на кровать и стал укачивать её, не говоря ни слова. Тепло другого человека действовало до странности умиротворяюще. Его мерное дыхание успокаивало. Постепенно плечи Оливии перестали содрогаться. Её охватила усталость, настолько безмерная, что вытеснила всякий стыд. Последней мыслью Оливии, перед тем как провалиться в сон, стала молчаливая благодарность телохранителю.
— Она в одежде, — Генрих воззрился на Веронику. За моё отсутствие лучше ей не стало, напротив, она свернулась клубочком и ощутимо дрожала. В свете фонаря было видно, как посерела её кожа, точно истончившись до предела, губы страдальчески кривились, лицо покрывали бисеринки пота, — Почему?
Не говорить же ему, что я боялся стаскивать с девушки вещи. Что, если она очнулась бы на самом интересном месте? Едва ли её заинтересовали бы мои оправдания. А может, я нафантазировал её реакцию, и на самом деле магичка не нашла бы в ситуации ничего особенного. Скорее всего, так и есть, но преодолеть стыдливость и опасения не вышло.
— Я спешил изо всех сил, чтобы привести вас.
— Раздень, — сказал Генрих и принялся вытаскивать из своей сумки склянки, наполненные мутным содержимым, кристаллы, брызнувшие тысячью бликов, стоило им поймать танец пламени, какие-то травы и тонкие свечи из тёмного воска, — Догола.
Я покраснел. Вампир же, не обращая на меня ни малейшего внимания, зарылся в мешочек и, покопавшись на дне, извлёк кусочек мела. Затем он принюхался: хищно раздулись крылья крючковатого носа. И, со скрипом в сердце приходилось признать, даже этот полный угрозы жест располагал к себе. Если бы не инстинктивное отторжение, от которого резало в желудке, гипнотическое влияние Генриха превратило бы его в моего лучшего друга.
— Вся комната смердит тьмой.
Он повёл кистью свободной руки, словно отгонял назойливое насекомое, пальцы его загнулись, подобно птичьему клюву, и кончики их загорелись.
— М-мы же договаривались!..
— Подчищаю следы, — невозмутимо ответил Генрих, — иначе к утру здесь соберётся толпа служителей Айемсии, Векхцвайна и Сехта, которую привлечёт запах. А доблестному герою и его принцессе не нужны утомительные расспросы охотников за культистами, не так ли? Несомненно, вы поведаете о них позже, когда придёте в норму.
— Не о чем говорить, — сглотнул я, — они все мертвы.
Как я и боялся, вампир ни на йоту не поверил в мою выдумку.
— Пусть так, — согласился Генрих, текучим движением опустившись на колени. Он стал рисовать на дощатом полу таинственные символы, — Однако освобождение предполагает награду: нагая дева демонстрирует себя избраннику.
Неровное дыхание Вероники щекотало шею, когда я, подтянув её к себе и придерживая за спину одной рукой, стаскивал с неё одежду и вешал на одиноком стуле. Сперва кожаная куртка с нашитыми кольчужными заплатками, за ней последовала льняная рубаха, под которой обнаружилось подобие сорочки, особенно толстой в области груди. Я отвёл глаза, но и быстрого взгляда хватило, чтобы понять, что Веронике пришлось несладко: рёбра натягивали кожу так, будто вот-вот прорвут её, остро торчали ключицы. Полузажившие раны сочились сукровицей, припухлости воспалений соседствовали с тёмными пятнами синяков, разрывавших белёсую паутину старых шрамов. Девушка походила на узника темницы, которого годами морили голодом и ежедневно пытали.
Со штанами я провозился долго: никак не хотел поддаваться ремень. Под ними обнаружились хлопковые шорты, а под ними… Я посмотрел на Генриха, смаргивая прилипшую к сетчатке картину беззащитных полусогнутых ног и тёмного треугольника меж ними.
Генрих разогнулся:
— Тащи её сюда.
