Валю тронули эти слова, но она не подала виду:
— Что теперь говорить о счастье! Не то время. Ты думай о том, как мы дальше жить будем...
Лукашик застыл на кровати, разглядывая большой стоптанный ботинок на резиновой подошве — напоминание о недавней военной службе.
— И правда,— задумчиво протянул он.— Я еще не думал об этом. Не успел. А ты что решила? — Лукашик зашнуровывал ботинки, согнувшись, и лицо его побагровело.
Валя промолчала. Она вышла вешать белье, но не во двор, а полезла на чердак, чтобы никто не заметил, что в доме появился мужчина, у которого новое бязевое белье. Развешивая, она подумала вдруг, что было бы лучше, если бы Левон перешел спать сюда, на чердак, а то, не дай бог, нагрянут немцы, прицепятся.
Вернувшись, Валя сказала ему:
— Я хотела к своим податься.
— А я как же? — как-то по-детски, наивно спросил Лукашик.
— Ты мужчина, а у меня спрашиваешь. Смешно...
Они надолго замолчали — пока не сели за стол.
— Мне кажется, ты не рада, что я вернулся,— пробормотал Лукашик, согнувшись над миской дымящегося супа.
— Не говори чепухи.
— Буду говорить.— Лукашик отложил ложку.— Ты ведь думаешь: почему он пришел, когда все воюют, сражаются с врагом. Он дезертир, трус... А я скажу: нет! Я навоевался по горло. Хватит! Так воевать нас не учили. Нас учили воевать на вражеской территории, малой кровью, могучим ударом. А что теперь? Немцы срывают нас с места и гонят перед собой, как стадо гусей. Мы хотим оторваться, а они так и давят танками на пятки, так и давят. Потом обходы, клещи, десанты... Инициатива все время в их руках. А у кого инициатива, тот и сильнее... Ты представляешь, я ни разу не выстрелил в немцев. И не потому, что не хотел. Все зависело не от меня... Однажды только выскочили из леска — видим, кто-то мчится на коне прямо на нас. Подъезжает ближе — видим, немец. Карабина даже не снял, а кричит: «Рус, сдавайся, война капут!» И так нас его нахальство ослепило, что если б не один молодой боец, сложили б мы, видно, оружие под ноги немецкому коню. Но тот выручил; сорвал с плеча винтовку да как матюкнет немца по всем правилам. Ах ты, говорит, фашист поганый, в сердце, в душу твою... Ты на нашей земле без году неделя, а уже командуешь? И как замахнется прикладом... Немец сразу коня повернул да ходу. Стыдно было всем после этого, глаз не поднять, Идут бойцы, молчат, только про себя ругаются да плюются... Кто виноват, что немец так обнаглел? Может, считаешь, что он смелее нашего солдата? Не думаю. Но он опьянел от побед. Скажешь, может, что ему везет? Тоже нет. Тут ответ один — не готовы мы к войне. А готовиться теперь, когда мы столько потеряли, когда на границе осталась вся наша техника и армия, я считаю — поздно. Все кончено. У нас нечем даже обороняться, а не то что наступать. Войну мы проиграли, и с этим надо смириться...
Валя слушала, и каждое слово Лукашика обжигало ее, как горячие угли. Она не узнавала мужа с его чужими и далекими мыслями.
— Теперь я поняла, что значили твои слова «нас разбили»,— с горечью сказала она.— Сначала я подумала, что это вашу часть разбили. Оказывается, нет... Но ты очень уж широко берешь, за деревьями леса не видишь. Только слабый человек может растеряться от первой неудачи. Сильному неудача удваивает силы. А русский народ, я считаю,— да и все так считали и считают,— никогда не терял головы, даже в самые трудные часы своей великой истории.
— О, твоя лекция сразу, как живая вода, вылечила меня от неверия,— язвительно заметил Лукашик и бросил насмешливый взгляд на жену.— Тебя бы политруком в армию, там такие теперь очень нужны. Но не забывай, что есть слова и факты. Когда они не расходятся между собой, тогда человек верит. Если же слова говорят одно, а факты другое...
— Нытик и паникер, вот кто ты! — Валя встала и отошла на середину комнаты. Лицо ее горело от гнева.— Я не думала, что у тебя такая гнилая душа.
— Ты говоришь словами моего сержанта. У тебя, как и у него, вместо души рупор,— едва сдерживаясь, ответил Лукашик и тоже встал.— Только я не сомневаюсь — придется вам скоро переменить пластинку.
— Не дождешься этого! — Валя даже ногой топнула.— Не дождешься!
— Время покажет. Не кричи. Криком тут ничего не возьмешь.
Они поссорились и несколько дней не разговаривали совсем. Лукашик спал целыми сутками, отлеживался и отдыхал. Валя занималась своими делами, пытаясь отвлечься от тяжелых мыслей. Но душевный разлад не давал успокоиться. Она по-новому начинала смотреть на мир, на людей и даже на себя. Как бездумно верила она порой всему, что ей говорили, никогда не стремясь уловить в чужих словах какой-то другой смысл!
Так же бездумно она отдалась Лукашику, поверив в чистоту его души, поверив его невеселому рассказу о родителях и неудачной женитьбе на дочке прокурора. Он умеет изобразить мученика судьбы, несчастного человека, хочет, чтобы его пожалели, а потом незаметно из невинного ягненка превращается в волка, и вот уже он командует, уже ему надо угождать, как пану.
