Так и теперь. Он будет рассказывать сказки о трудностях, о немецкой мощи, чтобы вымолить себе оправдание — сначала у нее, а потом и вообще. Свалит вину на кого хочешь, только чтобы доказать, что сам он чистый. Не-ет, теперь Валя не будет наивной...
По своим делам пришлось ей побывать в городе. В первый раз после оккупации шла она по улицам районного центра, знакомого ей до мелочей. Валю удивило, что город почти не изменился, все в нем было, как и раньше. Только людей на улицах меньше, а дома, кажется, прижались к земле, притихли, пряча какую-то тайну.
Валя шла медленно, настороженно и незаметно озираясь по сторонам. Вот обогнала ее повозка, битком набитая людьми в черных шинелях. Один из полицаев пьяным голосом окликнул Валю, но она втянула голову в плечи и даже не глянула на него — а вдруг это какой-нибудь знакомый. Навстречу показался грузовик, в кузове сидели немецкие солдаты. Полицейский конвой гнал группу молодых евреев с желтыми шестиконечными звездами на спинах и груди. В руках у всех лопаты и ломы.
Тут она заметила, что целый небольшой квартал — домов двадцать — был высоко обнесен колючей проволокой. Улица, которая вела туда, была перегорожена козлами, оплетенными той же проволокой, а у входа стоял полицай с винтовкой.
Наконец Валя вышла из узкой улочки между старыми домами и оказалась на площади. И то, что она увидела, перевернуло всю ее душу. Она остановилась в каком-то оцепенении, а потом с трудом начала переставлять онемевшие ноги.
На том месте, где раньше, до войны, находилась трибуна, теперь зловеще возвышалась виселица. На толстой нерекладине, прогнувшейся посередине, висели люди. Ветер покачивал их тела, шевелил волосы на головах, и было что-то наводящее ужас в том покое, что царил вокруг.
Валя взглянула на висевшего с краю, еще совсем молодого, с густым черным чубом парня. В диком оскале его лица ей почудилась упрямая ненависть. Валя перевела глаза вниз и вздрогнула: на носке левого ботинка повешенного засохли сгустки крови, а на земле под ним образовалась бурая лужа. Рядом с молодым висел пожилой лысоватый человек в сером костюме. Полное лицо почернело, голова беспомощно склонилась набок. Как ни изменила смерть облик этого человека, Валя с первого взгляда узнала его. Это был директор их десятилетки, Василий Тодорович Старовойт... Первый знакомый, встретившийся ей в городе...
Не помня себя, прибежала тогда домой Валя. Всю ночь она бредила и металась на постели, как в жару.
Лукашик не отходил от нее ни на шаг, допытывался, что с ней, менял холодные компрессы. Он понял, что это не просто болезнь,— случилось что-то более важное.
Валя вынуждена была сказать, что ее так взволновало. Лукашик удивился, а может, только сделал вид, что удивлен.
— А я думал, что-то особенное... Надо спокойнее воспринимать неизбежное,— поучал он, сидя на краешке кровати и держа ледяную Валину руку в своих больших ладонях.— На то и война. Наберись терпения, иначе твое сердце не выдержит, разорвется, ведь это еще начало...
Он говорил долго и нудно, Валя слушала не перебивая, а в сердце ее разрастался гнев на этого человека, который еще недавно был ей родным и близким, а теперь на глазах становился чужим, непонятным и противным. Его слова не убеждали ее, а наоборот, разбивали те остатки любви и уважения, которые еще жили в Валином сердце.
Она вырвала свою руку и резко сказала:
— Замолчи!
Лукашик умолк, только брови его тревожно взлетели вверх, а глаза сделались круглыми и холодными и смотрели на нее с тупым упрямством.
— Я знаю, ты хочешь уйти от меня,— процедил он сквозь зубы.— Но скажи, что я сделал тебе плохого? Что?
Валя молчала.
— Что так любил тебя?
Снова молчание.
— Что как мальчишка вымаливал у тебя ласку?
Молчание.
— Что в этом пекле думал только о тебе?
Вале показалось, что Лукашик всхлипнул. Но этот звук, что так магически действовал на нее раньше, и искренние слова теперь уже не имели над ней власти. В груди ее росло негодование.
— Замолчи,— со стоном проговорила она.— Ты мне противен.
Лукашик медленно встал и, чуть переставляя ноги, подошел к окну.
— Ну хорошо,— сказал он сам себе, и в голосе его послышалась угроза.
9
Лукашик остался учительствовать в той же подлесейской школе, где работал до войны.
Бургомистр, видимо, уже хорошо проинформированный о Лукашике, вызвал его однажды к себе для официальной беседы. Он говорил, что надо создавать «белорусскую интеллигенцию», которую Советы не создали за двадцать с лишним лет — вся она стала насквозь большевистской, насквозь интернациональной, а про свои национальные интересы совершенно забыла...
В конце он дал понять учителю, что им известно его, Лукашика, прошлое: высылка родителей, разрыв с чуждой, как он говорил, средой; известен его отказ воевать против немцев; наконец, сам приход Лукашика сюда, в немецкое учреждение,— свидетельство его честности и лояльности.
Лукашик кивал головой, показывая, что понимает бургомистра, и рассматривал его — худого, кособокого человека, которого немцы неизвестно где выкопали.
