Когда он сообщил Вале, что остается работать в немецкой школе, она вскипела. Тогда Лукашик спросил; а что же ему делать, может, идти в полицию? Она глянула злыми глазами и, будто отрубая каждое слово, сказала, что от него можно ожидать еще худшего. Лукашик замахнулся на нее, но ударить не посмел.
И вот уже который день, как Валя оставила его и куда-то уехала. Теперь Лукашик один. Работы у него мало. Никто не контролирует, не проверяет. И хуже всего, что нет друзей. Медленно, как перед смертью, тянулось время, дни были пустые, похожие один на другой, однообразные и нудные.
Совершенно случайно Лукашик пристрастился к водке. Это была обычная сивуха-самогонка, желтоватая и слегка пережженная, но зато крепкая. Выпив стакан, Лукашик ложился на кровать и, перед тем как задремать, думал о своей жизни, которая казалась ему слишком долгой. Даже не верилось, что он был маленьким, бегал босиком, не слушался родителей, озорничал, дрался с ребятишками, ходил в школу. Потом стал студентом... Не слишком ли длинная биография? Лишился родителей, был дважды женат, а детей нет... Воевал — и так неудачно.... Учительствует — и тоже неизвестно, что из этого будет... Неудачи, неудачи, неудачи... А чем вообще кончится всемирная бойня, перевернувшая все вверх ногами? Как усидеть на норовистом коне-судьбе? Как пережить все это?
И Лукашик, не находя ответа на вопросы, потихоньку привыкал пить.
Каждый день заходила тетка Марьяна, хозяйка, приносила, его «заказ» и еду. Это была говорливая женщина, приятная с виду и совсем еще не старая. Пока Лукашик ел, она обычно стояла, спрятав руки под фартук, и рассказывала все, что слышала за день.
Новости были самые разные — от деревенских до фронтовых. Из ее рассказов сначала трудно было понять, кому она сочувствует. Но Лукашик знал, что два ее сына служат в Красной Армии, а младшая дочь, жена советского начальника, подалась на восток вместе с мужем.
Порой Лукашик угощал ее, так как она никогда не отказывалась раздобыть ему самогона. Лукашик это ценил.
Она не садилась, а, стоя у стола, выпивала полстакана, закусывала кусочком хлеба и как-то сразу менялась: вся розовела, слова ее лились плавно и тягуче, и Лукашик невольно заслушивался.
Начинала она издалека. Один человек рассказывал, что фашисты готовят облаву на партизан. Их теперь, говорят, много ходит по лесам. На днях взорвали целый эшелон с пушками. А то недавно убили из-за угла коменданта города. За это немцы расстреляли пятьдесят белорусов и сто евреев, потому что есть подозрение, что стреляли из гетто... Вчера ночью партизаны напади на полицейский гарнизон при шоссе. Все сожгли. Немцы поехали вдогонку, да попали в засаду. Вернулись немногие.
Лукашик только диву давался, откуда она все знает! Кажется, нигде не бывает, целыми днями сидит дома. Правда, старик ее ходит по людям с топором за поясом: строит, плотничает. Неужели он приносит новости? Лукашику не верилось, что этот унылый, с носом на все лицо, сонный дядька что-нибудь знает, кроме топора.
Сам Лукашик больше молчал, редко высказывал свое мнение об услышанном, но тетка Марьяна постепенно начала считать его своим человеком.
Однажды, стоя возле Лукашика и глядя, как он жадно закусывает чарку первача, она спросила у него прямо, как у своего:
— И что это с вами сталось — так пить начали!
Лукашик сидел с полным ртом и не успел ответить, как тетка начала снова:
— Давно я к вам присматриваюсь: человек вы неплохой, и люди вас хвалят — детей не бьете, как другие, к немцам не очень подлаживаетесь. А вот почему вы тут — никак не додумаюсь.
— А где же я должен быть? — непослушным языком спросил он.
— Не мне вам советовать. Вы не маленький. А зло таить на своих — грех большой...
Он уже понял, куда она гнет, и резко оборвал:
— Не надо, тетка, меня учить. И агитировать...
Лукашик думал, что после этого разговора тетка Марьяна будет злиться на него, но ошибся. На следующее утро она, как ни в чем ни бывало, принесла завтрак. Правда, новостей никаких не передала, а, может, просто не слышала свежих. Зато в обед, поставив перед ним миску щей, сразу начала:
— Вы слышали (она его никогда не называла иначе, только «вы», будто у него и имени не было), этот человек, что все ходил по деревням с точилом,— Борух, уже не будет больше ходить. Дознался, что будут евреев расстреливать, и сбежал куда-то. А я думала, что он пойдет за своим раввином. Есть же все-таки смелые люди...
— Нашли смелого,— буркнул Лукашик.
— А что ж, не смелый? Смелее, чем...— Марьяна сделала маленькую паузу, словно решая, говорить или нет,— вы! — выпалила она и, видно, сама испугалась.
Лукашик бросил ложку на стол. Лицо его побелело, но голос все же звучал сдержанно:
— У каждого своя дорога.., Я хотел бы знать — не поручили ли вам сагитировать меня в партизаны? — Он бросил сердитый взгляд на Марьяну, но та стояла, потупившись.-- Что-то уж больно вы за меня взялись... А может, я вам мешаю, и вы хотите, чтобы я освободил комнату? Так скажите прямо, я найду другое место.
Тетка Марьяна, слегка растерялась. Отошла к двери и взялась за щеколду.
