Марк тупо подумал, что у нее красивые губы, и вся она… в ней не было ничего лишнего.
Она даже разговаривала не так много, как большинство девчонок, как будто берегла слова. А может, просто тратила их на Чумакову.
Марк сунул руку за воротник рубашки и ослабил галстук. Елизарова повела острым плечом и отстраненно сказала:
— Я не хотела, чтобы Денис меня целовал.
— А я не хочу смотреть, как он тебя облизывает, когда вздумается.
— Тогда, может, будешь облизывать сам, — бросила Елизарова.
Он бессознательно и едва заметно кивнул несколько раз, качнувшись с пятки на носок, обхватил ладонями ее лицо и поцеловал.
Ее волосы пахли дождем, пролившимся после засухи.
Дождь лил на треснутую землю, залечивая раны в горячей земле. Вода собиралась в глубокой расщелине, и когда земля захлебнулась ею, превратилась в мутный пруд.
Марк черпал эту воду руками и жадно хлебал, пытаясь утолить жажду быть с Елизаровой.
Но этой водой нельзя было напиться.
Когда-то в том пруду — глубиной в столетия — топили колдунов, чтобы доказать, что они обычные. Нормальные, как все.
Марк сам погружался в него, связанный по рукам и ногам, — и не упорствовал.
Потому что на дне его ждала ведьма, утонувшая много веков назад.
Никита с каждым ноябрьским днем становился все бледнее.
Маша держала его за руку и чувствовала, как уходит из пальцев тепло.
Она еще никогда так не переживала за человека. Даже когда младший брат в детстве болел, думала: если тот помрет, станет хотя бы потише. Ну, дурой была мелкой.
А сейчас Маша целовала холодные губы Никиты — наплевав на их договоренность не делать этого на людях — и убирала со лба отросшую челку, чтобы потрогать температуру.
Верейский твердил, что он в норме, и с готовностью отвечал на рваные, торопливые поцелуи.
В двадцатых числах Никита заболел и даже после Перцовой настойки, которой Варламова наварила до небес, продолжал кашлять как старик.
— Верейский, ты точно в порядке? — обеспокоенно уточнила Маша, когда он зашелся в очередном приступе. — Тебе надо больше жрать, ты слышал, что Галина Львовна сказала? А ты не жрешь. В кои-то веки, — проворчала она.
— Я в порядке, Маш, — спокойно ответил Никита и улыбнулся как обычно — после этой улыбки ему обычно и давали. — Настойка не всегда действует мгновенно, а жру я нормально.
— Ты жрешь как обычный человек, а раньше ел втрое больше.
— Наелся, наверное, — весело выдал Верейский, комкая очередной листок и отправляя в камин. Что-то у него не клеилось с письмом домой. — Помоги придумать, почему я не приеду на каникулы, а? — попросил он.
— Напиши, что у тебя легкое вывалилось, и ты будешь искать его всю неделю.
Никита провел рукой по густым волосам и скорчил рожу.
— Почему ты не хочешь ехать? Я вот, например, не хочу видеть морду Мишки. Морды Макса и Матвея тоже не хочу, но чуть меньше. Поэтому остаюсь здесь.
— А вас всех специально назвали на одну и ту же букву? — вопросом на вопрос ответил Верейский. Машу начинало бесить, что все вокруг обходят основное содержание ее вопросов.
— А как же, — огрызнулась она, — у папашки фантазия размером с кошачью письку. Зачем вообще что-то объяснять? Просто напиши, что не приедешь, ты же совершеннолетний, тебя не могут заставить.
— А что же ответить тетушке Луизе, — перекривил Верейский чей-то тонкий голос, скорее всего, материнский, — когда она спросит, где Никита? Ну конечно, у нее же нет двух десятков других племянников, — добавил он уже своим голосом. — А как объяснить дедушке, где я? А мои племянники, которым шесть и четыре, как же они там без меня? — с сарказмом вопросил Никита. — А если Марина родит третьего на Новый год? Она может. Лучше бы первого апреля родила.
— Весело у вас, — протянула Маша. — Чую, если мои братцы размножатся, меня ждет примерно то же самое.
— Хочу хоть неделю пожить в доме, где всего два-три человека, — вздохнул он.
— Приезжай ко мне на Новый год, — послышался голос Елизаровой за их спинами. Она бесшумно закрыла за собой дверь, подошла и села в кресло между ними. Верейский прекратил грызть карандаш и удивленно поднял брови.
— А у твоих родителей не возникнет вопросов, что за мужика ты притащила в дом?
— Не хочешь ехать — так и скажи, — хихикнула та.
Маша так и не поняла, в шутку она приглашает или на самом деле.
— Я помешала? — Елизарова заметила ее взгляд и осеклась.
— Нет, конечно, — быстро ответил Никита. — Ты откуда так поздно?
— Опять трахалась, — сказала за нее Маша, как будто сообщила, что на завтрак — снова каша.
Ева нехорошо ухмыльнулась:
— А что, какие-то проблемы?
— От тебя Исаевым несет. Ты даже говорить стала его словами. Сколько у тебя отработок за несданные рефераты? Восемь или уже больше? — Маша искренне переживала на нее. Хотя не только за нее, если быть совсем честной.
— У тебя отработки за домашку? — вскинулся Верейский. — Какого хрена, Елизарова?
— Ну спасибо тебе, Челси, — ядовито произнесла Ева, — за то, что держишь язык за зубами.
Маша упрямо сжала губы. Иногда Елизарова становилась мерзкой до блевотины. У нее на висках и на лбу начали проступать синие жилки, как у девок с истощением.
