И они уселись, облагороженные закатным светом оба. Оба переоделись. На Джайлзе был теперь черный пиджак и белый галстук (знак интеллигентного труда), что требовало – Айза опустила глаза на его ноги – лакированных туфель. «Наши представители, наши выразители», – хмыкнула она про себя. И все же – как он хорош собой. «Отец моих детей, и я его люблю, я его ненавижу». Рвут душу пополам – любовь, ненависть! Ей-богу, пора бы уж кому-то взяться за новый сюжет, или чтоб из-за кустов явился автор, что ли…
Явился Кэндиш. Принес вторую почту на серебряном подносе. Письма, счета и утренняя газета – газета, отменившая вчерашний день. Как рыба всплывает на поверхность за ломтиком печенья, так Бартоломью схватил газету. Джайлз вскрыл конверт – что-то явно деловое. Люси впилась в каракули старой приятельницы из Скарборо. У Айзы были одни счета.
Обычные шумы прохаживались по дому, Сэндс разводила огонь, Кэндиш разогревал котел. Айза просмотрела счета. Сидела в раковине гостиной, смотрела, как гаснет праздник. Цветы вспыхивали, перед тем как погаснуть. Она смотрела на эти вспышки.
Похрустывала газета. Подрагивала минутная стрелка. Мистеру Даладье удалось удержать франк. Девица резвилась с кавалеристами. Она кричала. Она его ударила… Ну и что?
Когда Айза снова взглянула на цветы, они погасли.
Бартоломью щелкнул выключателем настольной лампы. Озарился кружок читателей над белыми листами. Здесь, во впадине солнцем прожаренного поля, стрекоза, и муравей, и жук катили сквозь лоснистую стерню сухие катышки земли, объединив усилья. Здесь, в розовом уголке солнцем прожаренного поля, Бартоломью, Джайлз и Люси отламывали, подчищали, поклевывали крошки. Айза их наблюдала. И упала газета.
– Закончил? – спросил Джайлз, забирая газету у отца.
Старик ее выпустил. Он нежился. Одна рука, лаская пса, сбирала кожу складками, напускала на ошейник.
Тикали часы. Дом поскрипывал, как будто он совсем уж хлипкий, совсем сухой. Руке Айзы вдруг стало холодно на подоконнике. Тени перечеркнули, отменили сад. Розы ушли на ночь, ушли спать.
Миссис Суизин, складывая письмо, шепнула Айзе:
– Я заглянула, детки спят так сладко под бумажными розами.
– Оставшимися с коронации, – бормотнул Бартоломью, почти сквозь сон.
– И не стоило беспокоиться насчет этих декораций, – прибавила Люси. – В этом году не было дождя.
– На этот год, в прошлом году, когда-то, никогда, – промурлыкала Айза.
– Куколка, балетница, воображала, сплетница, – эхом отозвался Бартоломью. Он говорил во сне.
Люси сунула письмо в конверт. Пора, пора и почитать свои «Очерки истории». Но где же это место? Пролистнула, разглядывая картинки, – мамонты, мастодонты, доисторические птицы. А, вот страница, на которой она остановилась.
Тьма густела. Сквознячок прогуливался по гостиной. Миссис Суизин передернулась и поплотней закуталась в свою шаль с блестками. Так ушла в историю, что лень было попросить, чтоб затворили окна. «Англия, – она читала, – была тогда болотом. Дремучие леса покрывали землю. Наверху, на спутанных ветвях, пели птицы…»
В большом квадрате открытого окна теперь стояло одно сплошное небо. Линялое, холодное, пустое. Падали тени. Тени всползали по высокому лбу Бартоломью, по орлиному носу. Он стал опавшим, призрачным, и монументальным стало кресло. Как дергает собака кожей, так дергалось у него лицо. Потом он встал, встряхнулся, уставился в пустоту и удалился из гостиной. И тотчас стало слышно, как собачьи лапы мягко ступают за ним следом по ковру.
Люси перевернула страницу, быстро, виновато, как ребенок, которому сейчас объявят, что надо идти спать, а не дочитана глава.
«Доисторический человек, – она читала, – получеловек, полуобезьяна, мог вставать с четверенек и поднимать большие камни».
Сунула письмо из Скарборо между страниц, помечая конец главы, встала, улыбнулась и молча, на цыпочках вышла из гостиной.
Старики ушли наверх, спать. Джайлз скомкал газету, выключил свет. В первый раз за целый день они остались наедине, и они молчали. Наедине ненависть стала голой, и любовь. Прежде чем спать, они должны схватиться, после схватки они обнимут друг друга. В этих объятиях, может быть, родится другая жизнь. Но сперва они должны схватиться, как схватываются лисица с лисом, на поле ночи, в сердце тьмы.
Айза уронила шитье. Стали огромными большие кресла в чехлах. И Джайлз. И Айза тоже – против окна. В окне стояло одно сплошное небо, и оно погасло. Дом потерял свое прикрытье. Ночь была уже тогда, когда не пролагали дорог, не строили домов. На ту же ночь смотрел пещерный человек с какой-нибудь скалистой высоты.
Потом поднялся занавес. Они заговорили.
