На углу она наткнулась на старую миссис Чал-мере, плетущуюся с мужней могилы. Старуха уставилась на мертвые цветы в своей охапке и по-хамски отворотила нос. Женщины из одноэтажек с красными гераньками вечно так себя ведут. Она – изгой. Самой природой отринутая от себе подобных. Хоть и накарябала на полях рукописи: «Я раба своей публики».
Закинула чемодан в кухонное окно и шла, пока не завидела на углу красную занавеску в окошке паба. Там кров, чужие голоса и забытье. Взялась за ручку двери. Кислый дух стоялого пива кинулся навстречу, и гомон голосов. И сразу они смолкли.
Конечно, говорили про Командиршу, как они ее прозвали, – ах, плевать, плевать. Она взяла стул, села, сквозь дым разглядывай грубую мазню по стеклу – корова в хлеву, и петух, и курица. Потом поднесла стакан к губам. И стала пить. И слушать. Сор слов тонул в грязи. Ее клонило в сон, она клевала носом. Из грязи рождалось что-то. Слова всходили над не в подъем груженным немым волом, месящим грязь. Слова без смысла – дивные слова.
Тикали дешевые часы, дым застил картинки. Дым оседал на нёбе. Дым делал еще темней бурые куртки. Она их никого уже не видела, но все-таки они ей помогали, пока она сидела, растопырив руки и глядя в свой стакан. И вставало: полночь, горы, скала, две еле различимые фигуры. Вдруг на березу брызнули скворцы. Она поставила стакан. Она расслышала те, первые слова.
В низине, в Пойнз-Холле, убирали со стола в столовой. Кэндиш витой щеточкой смел крошки, собрал лепестки, и наконец оставил семью за ужином. Представленье кончилось, чужие разошлись, и вот они одни – семья.
А пьеса все парила в небе сознанья – то близкая, то дальняя, но все же она была тут как тут. Макая малину в сахар, миссис Суизин смотрела пьесу. Потом сказала, отправляя в рот ягоду:
– Но что все это означало? – и прибавила: – Эти крестьяне, рыцари, этот идиот, – проглотила свою малинину, – и мы сами?
Все тоже смотрели пьесу: Айза, Джайлз и мистер Оливер. Каждый, разумеется, видел что-то свое.
Еще минутка, и она исчезнет за горизонтом, растает, как все другие пьесы. Мистер Оливер, на отлете держа сигару, сказал:
– Слишком замах большой, – и, поднеся к сигаре спичку, добавил: – Учитывая жалкие средства.
Уже она уплывала, сливалась с другими облаками, таяла. И Айза видела сквозь дым не пьесу, но разбредающихся зрителей. Кто уезжал в автомобиле, кто на велосипеде. Качались распахнутые ворота. Один автомобиль несся на розовую виллу в полях. Низко наклонные кусты акации метут там крышу. Акация роняет лепестки на подъезжающий автомобиль.
– Эти зеркала и голоса в кустах, – сказала она. – Смысл? Какой смысл?
– Мистер Стретфилд попросил ее объяснить, а она не стала, – сказала миссис Суизин.
Тут, в разделенной на четыре кожуре, Джайлз поднес жене поблескивающий голым конусом банан. Она его отвергла. Он ткнул спичку в блюдце. Спичка погасла, фукнув в малиновом соку.
– Мы должны быть благодарны, – сказала миссис Суизин, складывая салфетку, – за погоду, она была чудная, только чуть покрапало.
И она встала, и Айза пошла за ней по коридору в гостиную.
Здесь никогда не опускали шторы, пока не делалась такая темь, что ничего не видно, и окна не затворяли, пока слишком холодно не становилось. Зачем гнать день, когда он еще тут стоит? Цветы сияют, птички щебечут. Вечером даже больше разглядишь – ничто не мешает, не надо рыбу заказывать, отвечать на телефонные звонки. Миссис Суизин остановилась у большой картины – Венеция, школы Каналетто[58]. И кто там прячется за балдахином этой гондолы – женщина под вуалью или мужчина?
Айза смахнула со стола свое шитье и плюхнулась, поджав под себя ноги, в кресло у окна. Из раковины гостиной стала смотреть на летний сморкающийся мир. Люси, возвратившись из своего путешествия в Венецию, стояла и молчала. В стеклышках очков, разбившись надвое, горел один закат. Сверкнула серебром черная шаль. Вдруг, на миг, она стала трагической фигурой из совсем другой какой-то пьесы.
Потом заговорила своим обычным голосом.
– В этом году нам больше удалось сделать, чем в прошлом, – она сказала. – Но в прошлом году ведь дождь был.
– На этот год, в прошлом году, когда-то, никогда… – бормотнула Айза Солнце грело ей руку на подоконнике. Миссис Суизин убрала вязанье со стола.
– А ты, ты тоже это чувствовала, – она спросила, – вот что он говорил: мы играем разные роли, но мы все одно?
– Да, – сказала Айза. – Нет, – она прибавила.
– Действительно. Да, нет. Да, да, да, да, – шуршало ласковое море.
Нет, нет, нет, – перечило оно. И старый башмак уже был виден на гальке.
– Последыши, обрывки и ошметки, – припомнила она из уже погасшей пьесы.
Люси было открыла рот, чтоб возразить, и нежно погладила свой крестик, но тут вошли мужчины. Она, как обычно, что-то щебетнула в знак привета. И подобрала ноги – чтоб место освободить. На самом деле места с лихвой хватало, и стояли большие кресла в чехлах.
