– Но нам не нужно, мой брат сказал, благодарить автора, – повторила миссис Суизин, кивая на мисс Ла Троб.
– Тогда я вас благодарю, – сказал он. Взял ее руку и пожал. В конце концов, едва ли им суждено еще когда-то свидеться.
Вечно эти церковные колокола запинаются, так что и не поймешь: будет еще нота? Айза, посреди лужка, вслушалась… Бим-бом, бим… Нет, дальше, кажется, не будет. Паства в сборе, на коленях, в церкви. Служба началась. Представленье кончилось; где была сцена, ласточки метут крыльями траву.
А вот и Додж, чтец по губам, ее подобье, заговорщик, искатель потаенных лиц. Поспешает за миссис Манрезой, которая ушла вперед с Джайлзом – «отцом моих детей», она пробормотала: Да что же это такое! Вдруг плотский вал ее накрыл, и стало душно, тесно, темно в самой себе, как будто разом погасили свет. Чтоб залечить гнойник, распухший, след отравленной стрелы, она высматривала то лицо, весь день его искала. Щурясь, жмурясь, за спинами, из-за плеч высматривала человека в сером. Он как-то на теннисе ей подал чашку, подал ракетку. И все. Но, – кричало ее сердце, – встреться мы раньше, когда еще серебряным слитком, изогнутым посредине, не подпрыгнула та семга… встреться мы раньше, – кричало ее сердце. А когда ее сыночек пробивался в толпе в этом Сарае, «Будь он его сыном…» – она пробормотала…
И на ходу отщипнула горький листок с куста, как раз под самой детской. С дикого ломоноса. Роняя зеленое крошево вместо слов, ибо слова там не росли, и розы тоже, скользнула мимо заговорщика, подобья, искателя потаенных лиц, «как Венера, – наспех переводя, подумал он, – привязанная к своей жертве»[57] … и пошел за ней.
За поворотом был Джайлз во власти миссис Манрезы. Она стояла у дверцы своего автомобиля. Джайлз занес белую туфлю на подножку. Почуяли они те стрелы, что в них вот-вот вонзятся?
– Валяй, Билл, залезай, – добродушно кинула Манреза.
И зашуршали колеса по гравию, и укатил автомобиль.
Наконец-то мисс Ла Троб смогла разогнуться. Долго она стояла так, чтобы никто не видел. Замерли колокола, зрители разошлись, актеры тоже. И можно распрямиться. И расправить плечи. И миру сказать: ты получил мой дар. Секунду она торжествовала. Но что она такое подарила? Облако, на горизонте тающее с другими вместе? Дарить – вот в чем радость. И завяла радость. Дар – никому не нужен. Ах, если бы до них дошла ее идея, если бы они понимали свои роли, если бы жемчуг был настоящий и побольше было выделено средств… – щедрее был бы дар. А теперь уйдет, растает, пропадет с другими.
– Провал, – она простонала и снова наклонилась, собирать пластинки,
И вдруг скворцы всей стаей атаковали ту березу, за которой стояла раньше мисс Ла Троб. Как будто закидали оперенными камнями. И вся береза задрожала, запела, от щебета, от звона, как будто каждый скворец щипнул струну. Береза гудела, свистала, щебетала, дрожала и чернела от птичьих тел. Береза стала рапсодией, дрожащей какофонией, и щебет, щебет, щебет, захлеб листвы, ветвей и птиц, наперебой, враспев хвалящих жизнь-жизнь-жизнь-жизнь, без меры, без пощады ее терзали. И – рраз! Снялись! И улетели.
Что такое? Да старуха Чалмерс тащилась по траве с пучком цветов – гвоздик, конечно, – чтоб сунуть в вазу на мужней могиле. Зимой таскала остролист и плющ, а летом цветы. Она и вспугнула скворцов. И утащилась.
Мисс Ла Троб защелкнула замок и взгромоздила на плечо тяжелый чемодан с пластинками. Прошла через террасу, постояла под березой, где были скворцы. Вот тут она испытала триумф, отчаяние, восторг и униженье – все попусту. Где это все? Только и осталось – впадина от каблука среди травы.
Темнело. Тучи не мутили небо, и потому синь стала еще синей и зелень зеленей. Не стало никого вида – ни Каприза, ни шпиля Болниминстерского собора. Поле, просто поле, и все. Она опустила чемодан и стояла, смотрела на это поле. И что-то всплывало на поверхность.
– Я их поставлю, – она пробормотала, – вот тут.
И будет полночь, и двое, почти скрытые скалой. Поднимется занавес. Какие будут первые слова? Но слова убегали, прятались за край сознанья.
Снова она взвалила на плечо тяжелый чемодан. И пошла напролом через лужок. Дом отдыхал, нить дыма загустевала над деревьями. И странно было, что земля, пожары роз и лилий, и безымянная белая кипень, и эти зеленые костры кустов – все остается твердым. И будто зеленые воды вскипают над землей, вот-вот тебя накроют. И она отчалила… и пустилась прочь от этих берегов – и, подняв руку, нашарила щеколду железной двери.
Теперь – закинуть чемодан к кухонному окну, уйти в кабак. После того скандала с актрисулькой, которая делила с ней ее постель и кошелек, все чаще хочется напиться. И все страшней торчать в своих стенах, одной. Ведь так недолго и нарушить какой-то их закон? Трезвости? Целомудрия? Или присвоить что-то не вполне свое?
