МЕЖДУ ДВУХ ОГНЕЙ полностью

Он посмотрел на свою руку.

Рука маленького мальчика.

Отполированное зеркало на стене — каменной стене, как в замке, — позволило ему увидеть себя.

Его сын.

Это был его совсем маленький сын, каким он выглядел, когда Томас видел его в последний раз.

Он испугался.

С большим трудом существо приблизилось к нему и уселось на табурет. От него пахло, как от дна колодца. Казалось, оно вот-вот заплачет.

— Томас де Живрас, — произнесло оно, по-отечески глядя на него сверху вниз, — я проклинаю тебя.

— Куда... куда я пойду?

— Наружу.

— Как?

— Тебе не кажется, что я устал от этого вопроса? Неужели ты не можешь подумать обо мне?

— Можно я просто останусь здесь, с тобой?

— Я бы этого хотел, — сказало оно. — Но они не захотели. И я боюсь их больше, чем ты можешь себе представить.

Кто-то закричал в другой комнате на другом языке, а затем начал умолять на этом языке.

Он начал понимать, что первый этаж Ада — мольба.

Полная потеря достоинства, если не надежды.

Еще нет.

— Пожалуйста.

— Ну...

— Пожалуйста?

— Нет.

Молчание.

Оно просто целилось в него дырами, которые у него были вместо глаз.

— Как... как же мне тогда уйти? Раз уж я должен.

— Через меня, конечно.

— Как?

— Ты же умный мальчик. А как ты думаешь?

— Я не знаю.

Зазвонил колокол, низкий, как в церкви.

Мольба в соседней комнате перешла в крик.

— Мне жаль. Пора.

С этими словами оно схватило мальчика за тощую руку.

Рты открывались не только на животе, но и во многих местах.

— Нет! Нет!

Оно съело Томаса.

Это было больно.

Эта сцена повторялась бесчисленное количество раз, со всевозможными вариациями, но всегда заканчивалась одинаково. Каждый раз он пытался урезонить существо, или бороться с ним, или иным образом избежать мучительного финала. Он уговаривал себя не пытаться, что конец неизбежен, но даже после того, как он решил сдаться, он все равно убегал от него, или пытался использовать стол, чтобы заблокировать существо, или любую другую уловку, которую мог придумать, потому что это было очень больно. В конце концов, когда он перестал пытаться и даже говорить, общение сократилось до зачитывания его имени и предложения

Томас де Живрас, я проклинаю тебя

а потом его сжирали заживо.

Он дрожал и позволял этому случиться.

Я проклинаю тебя

Он кричал и позволял этому случиться.

Я проклинаю тебя

А потом он просто стал позволять этому случиться.

В конце концов, он даже перестал кричать, и тогда они решили, что он готов к чему-то худшему.

СОРОК-ДВА

О Муках

Он забыл, как его зовут. Перестало что-либо значить время, которое он там пробыл. Он переходил от одной пытки к другой, начиная с физической боли и заканчивая разбитым сердцем; с него содрали кожу, заставили тащить ее за собой, а затем заставили пришить эту кожу обратно к себе, вместе с грязью и гравием, которые теперь были под ней; его медленно кромсали, втыкали в него шипы и заставляли его их выбрасывать; его окружили толпой обнаженных людей и обжигали, заставляя драться за прохладную воду или кусочек неба, а когда они увидели, что ему нравится драться, они заставляли его сражаться снова и снова за все, годами, пока его ярость не была сломлена, и он стал плакать и уступать, когда сталкивался с этим лицом к лицу; он был убит и предан теми, кого любил, а затем его заставили убивать и предавать их, осквернять их, поедать их, отрыгивать их. Ничто не было упущено.

Ни одна слабость не была забыта.

Из-за гордости за свою силу он стал игрушкой. Из-за своей чувственности он был лишен пола.

Его заставляли жить согласно каждой произнесенной им клятве, какой бы нелепой она ни был`а, обмывать раны Христа, его топили вместе с Христом в дерьме, варили в кислом молоке Марии; его насиловали члены апостолов, пока он не утратил способность смеяться и даже способность не верить в безбожную ложь. Они отняли у него чувство юмора не потому, что сами были лишены его — они, безусловно, его имели, — а потому, что их оскорбляло, что человеку тоже было дано это чувство.

Ад был изменчивым и суровым, банальным и шокирующим, болезненным и сковывающим, жгучим и леденящим, но, в основном, он был настоящим.

Он стал объектом всех своих шуток.

Ад был настоящим.

Он вернулся в Париж.

Остров Сите́.

Он лежал у стены, раздутый, толстый, умерший от чумы, но не мертвый. Он не мог пошевелиться, только моргать. Он не мог закрыть рот, который был болезненно открыт. Справа от него возвышался штабель пустых, разбитых винных бочек. Рядом с ним находились стрелы, воткнутые в грязь или лежавшие с обломанными наконечниками, потому что они ударились о стену позади него.

Стрела просвистела, летя к нему с зубчатой стены, и пробила мучительную дыру в его животе. Его обожгло. Он закричал сквозь разинутый рот.

— Попал, Филипп! — сказал мужчина своему товарищу на стене.

Полетели еще стрелы, некоторые промахнулись, но большинство пронзили его. Последняя попала ему в язык и в заднюю стенку горла.

— Я работаю лучше с препятствиями.

Он закричал.

Затем он увидел свет.

Идущий от чего-то дальше по улице.