— Ну, не думай. Я справляюсь лучше в одиночку, вот и все. Я не знаю, как вообще получилось, что я увязался за этой маленькой ведьмой. И за тобой. Я уже проклят, как и ты, хотя ты этого и не осознаешь, потому что у тебя есть твоя ряса, твой крест и твоя латынь. Я просто... не хочу, чтобы на меня кто-нибудь смотрел. Если мне придется делать что-то, чтобы выжить.
— Понимаю.
— Нет, не понимаешь. Ты не понимаешь, что ты обычный священник-педик. А она просто маленькая худенькая девочка, которая хочет свою маму. А я рыцарь-разбойник, которого официально отстранили от церковных таинств. Смерть означает Ад, поэтому я собираюсь избегать смерти так долго, как только смогу. И в деревнях мне это удастся лучше, чем в Париже или Авиньоне.
Резчик по дереву пошевелился, но затем снова захрапел.
— Ты... ты отлучен от церкви?
Томас кивнул, затем поднялся с пола, не опираясь на руки, как это сделал бы молодой оруженосец в хорошей физической форме — гнев придал ему молодость. С нахмуренным лбом и воинственно посаженными глазами он выглядел лет на тридцать, а не на сорок. Он был похож на бога войны. Или на Люцифера. Он взял свой меч и точильный камень и проворно присел на корточки.
— Когда? — спросил священник.
— А это имеет значение?
— Мне просто любопытно. Это... это же окончательно.
— Я подумал, что должен дать тебе знать, прежде чем ты начнешь плакать из-за того, что расстался со мной.
— Почему они так поступили с тобой?
— Чего ты хочешь, высказанных причин? Или настоящую?
— Сначала высказанные.
— Ересь, содомия, богохульство. Обычные вещи, которые настраивают деревню мелкого лорда против него.
— Ты не производишь на меня впечатления содомита.
— О, но ересь и богохульство хорошо подходят, верно?
— Возможно, богохульство. Ты, действительно, выражаешь недовольство очень красочно. Но почему они на самом деле отлучили тебя от церкви?
— Чтобы получить мою землю. Почему же еще?
— Богохульство — это серьезно.
— И это говорит человек, который причащался из обезьяньей головы.
— Это действительно произошло?
— Если мы оба это помним, я бы сказал
Лицо священника покраснело от стыда, и он стал выглядеть несчастным.
— Не принимай близко к сердцу, — сказал Томас. — Ничто не имеет гребаного значения.
— Так говорит человек прежде, чем проклясть себя.
— Я говорю это не в первый раз.
— Расскажи мне, что случилось.
— Наш хозяин крепко спит?
Как бы отвечая на вопрос, резчик по дереву Жеан по-лошадиному выдохнул одними губами, издав звук, похожий на «Пла».
Священник снова посмотрел на Томаса:
— Расскажи мне.
О Битве при Креси
Шел дождь.
Всего лишь короткий августовский ливень, а потом он прошел, и все вокруг запахло поздним летом, только с легким привкусом сырости и гнили. На фермах в Пикардии, где пшеница и ячмень уже были скошены, виднелась колючяя стерня. Земля была влажной, и Томас чувствовал запах хорошей черной почвы своей родной провинции, даже через столь же приятный запах лошадей и смазанной маслом стали.
Его господин, граф де Живрас, судился за удовольствие быть в первой шеренге рыцарей, которые будут атаковать англичан на поле боя при Креси, а это означало, что он судился за право Томаса тоже присутствовать там. Они выстроились в первую линию атаки вместе с Алансоном30, братом короля, и подошли к краю поля, чтобы посмотреть на своих противников.
Захватчики под предводительством короля Англии Эдуарда отступили вверх по ступенчатому склону между двумя рощицами деревьев, оставив перед собой ровное поле. По крайней мере, оно выглядело ровным издали. По мере приближения французского войска открылся обрыв высотой в человеческий рост; чтобы атаковать английские позиции, рыцарям Франции предстояло объехать его до ровного места, которое находилось в восьмидесяти ярдах от другой группы деревьев, а затем взобраться на холм.
Это была воронка.
Это была ловушка.
Арбалетчики, в основном маленькие генуэзские наемники, которых французы называли «салями»31, по приказу короля шли первыми. Они ворчали, потому что большие щиты, за которыми они прятались во время перезарядки арбалетов, остались где-то в обозе, а их пеньковые тетивы намокли от дождя; кроме того, было уже поздно, и им предстояло стрелять в гору, на солнце. Они хотели дождаться своих павез32. Они хотели дождаться утра, когда солнце собьет с толку английских стрелков. Однако король Филипп сказал им, что им придется иметь дело не только со стрелами, если они не выполнят свою работу сегодня вечером. Но, как вскоре поняли французы, у короля не было ничего хуже стрел.
