МЕЖДУ ДВУХ ОГНЕЙ полностью

— На самом деле, ее заказало аббатство, надеясь, что она защитит от чумы. Но у нас есть чума. И еще кое-что похуже.

— Похуже? — спросил священник, не недоверчиво, а с надеждой на подробности.

— Вы будете спать в моей мастерской. Держите окна закрытыми и зарешеченными. Если кто-то из вас воспользуется ночным горшком, не открывайте окна, чтобы выбросить содержимое, до утра. Они приходят не каждую ночь, но прошла уже почти неделя. Они должны прийти.

— Кто должен?

— Если вы услышите чьи-то тяжелые шаги на улице, молитесь усердно, но тихо и держитесь подальше от окон. И если кто-нибудь постучит, не открывайте.

— Кто постучит?

Жеан бросил взгляд на девочку, затем покачал головой и глубоко вздохнул.

— Кто будет ходить?

— Мы не знаем. Никто из тех, кто видел их, не выжил.

Жена Жеана, Аннет, принесла тарелки с черствым хлебом и остатками жидкого супа. «Не стесняйтесь доедать, мы уже поели», — сказала она. Растроганная ее добротой и простым красивым лицом, девочка поцеловала ей руку. Женщина погладила ее по волосам. Девочка внезапно почувствовала боль в этой женщине, как отражение ее собственной боли. Одна из них потеряла дочь, другая — мать. Каждая из них увидела частичку умершей. Это было горько, но очень сладко и хорошо. Аннет прижала голову девочки к груди, сначала неуверенно, но потом с большим волнением, и заплакала, уткнувшись в ее волосы.

— Как тебя зовут, маленькая птичка?

— Дельфина.

Они плакали вместе и обнимали друг друга, когда священник посмотрел на Томаса, а Томас опустил глаза, испытывая глубокий стыд.

За те недели, что они провели вместе, ни один из мужчин ни разу не спросил, как ее зовут.

Вскоре ликер закончился, угли в камине остыли. Посовещавшись вполголоса со своей женой, резчик по дереву взял в руки шляпу и спросил Томаса и священника, можно ли разрешить девочке спать в одной постели с Аннет; Жеан вместе с другими мужчинами постелет себе на полу в мастерской. Они кивнули.

— Спасибо, — поблагодарила Дельфина и поднялась наверх.

Священник и Томас посмотрели друг на друга, и каждый подумал об одном и том же.

Она дома. Теперь это ее дом.

Когда все мужчины устроились на плотно утрамбованном земляном полу, Жан заговорил с ними, шепотом:

— Дело не в том, что никто не видел тех, кто стучит; дело в другом: то, что они видели, ужасно.

— Продолжай, — сказал Томас.

Мод, овдовевшая шляпница с соседней улицы, услышала стук и не открыла. Но она услышала, как ее сосед, Гумберт, открыл им, а затем закричал. Дом у нее старый, и она могла видеть все через щель между балкой и кирпичной стенкой. Она сказала, что каменный человек схватил Гумберта за волосы и откусил ему нос. Затем он вошел внутрь, а за ним каменная женщина. Вся семья была убита: избита дубинками и искусана. Это дело рук дьявола.

— Было темно, да? — спросил священник.

— Конечно. Они приходят только ночью.

— Как она могла быть уверена, что это камень? Может, это были просто воры.

— В доме, где сын Гумберта пытался с ними бороться, была каменная пыль и осколки камня. И я думаю, вы могли бы отличить каменного человека от человека из плоти даже в темноте. И какие воры кусают людей до смерти?

— Голодные? — сказал Томас, но никому из остальных мужчин это не показалось смешным.

Его жалкая шутка надолго повисла в густой темноте мастерской, пока мул расслабленно и обильно не нагадил на пол мастерской резчика по дереву. Томас начал хихикать, и вскоре священник с Жеаном тоже захихикали, а потом все трое безуспешно пытались сдержать смех, как непослушные мальчишки в церкви.

— Что там такого смешного? — крикнула Аннет.

— Да так, ничего, — ответил Жеан. — Один из наших гостей сказал, что ему понравился ужин.

Они смеялись до упаду.

Никто не постучал в дверь в ту ночь.

Наступило утро. Небо было ярко-серым, что не предвещало дождя, но и не предполагало появления солнца. Приятно, после ночи, которую мужчины провели, съежившись на полу мастерской, прислушиваясь к стуку Бог знает чего. Томас проснулся первым и приоткрыл окно, чтобы попытаться счистить ржавчину со своих доспехов. Этот звук разбудил священника, но резчик по дереву продолжал храпеть, и в его дыхании все еще чувствовался аромат нормандского яблочного бренди.

Священник сел рядом с Томасом и тихо прошептал ему на ухо:

— Что ты собираешься делать, если девочка останется?

— Она останется, без сомнений. Она уже расстилает тростник вместе с хозяйкой и помогает ей уничтожать блох на покрывале.

— Так что ты будешь делать?

— То же, что и раньше. Продолжать.

— Куда?

— Еще не думал об этом.

— А я думал. Я все еще хочу попасть в Авиньон.

— Твой брат-катамит²⁹?

Священник поморщился, но кивнул. Сегодня утром в Томасе было что-то суровое.

— Ты мог бы поехать со мной.

— В твоей тележке?

— А как же иначе?

— Я мог бы взять тележку и оставить тебя здесь.

— Я, конечно, не могу тебя остановить.

— Я знаю.

— Не говори так. Что на тебя нашло?

— Я буду говорить так, как мне заблагорассудится. И не смотри на тележку таким обиженным взглядом. Да, ты пошел в сад и нашел ее, но это не значит, что она твоя.

— С этим я не спорю. Я просто подумал...