— Давай! — крикнул он, потянувшись за мечом, но глаза только моргнули, глядя на него. Он встал, и лицо исчезло; они увидели, как голый старик пробежал мимо двери, дико глядя на них.
— Это МОЙ АМБАР! — в ярости воскликнул он и снова выбежал под дождь.
О том, чтобы Томас поймал его, не могло быть и речи.
* * *
Рыцарь плохо спал.
Он проснулся в темноте, тяжело дыша от того, что ему приснился сон: он скакал на коне по заросшему ежевикой полю, и пытался вспомнить, где находится. Когда ему это удалось, он заметил, что дождь прекратился, и он вышел на улицу, чтобы посмотреть на небо. Полумесяц заигрывал с ним сквозь прорехи в медленно плывущих облаках, в которых все еще оставалась вода, но он не смог увидеть свою комету. Он думал, что сейчас она, возможно, скрылась из виду, убив своего звездного лебедя, но он не сомневался, что прилетели другие; это лето было богатым на разнородные кометы.
Только сейчас было уже не лето. Его дыхание замерзало перед ним. Близилась середина сентября, но было холодно, как в октябре.
Он услышал движение позади себя, а затем возглас легкого неудовольствия; обернувшись, он увидел, что священник наклонился, чтобы напиться из чашки, которую выставил наружу.
— Она затхлая, — сказал он. — Мою чашку не мешало бы почистить.
Томас снова посмотрел на небо.
— Не спится? — спросил священник.
Томас не ответил.
— Я знаю. Глупый вопрос. Вряд ли достойный Уильяма Оккама. Мне следовало спросить, снились ли тебе плохие сны. Мне снились. Хочешь знать, какие?
Томас промолчал.
— Маленькая девочка водила меня по сельской местности. В реках водились ужасные твари, статуи сползали с постаментов около церквей, страшная болезнь убила почти всех. Вдобавок я умирал с голоду.
Молчание.
— Моим единственными спутниками были угрюмый рыцарь, отлученный от церкви, который редко разговаривал и не проявлял ни малейшего интереса к рассказам о моих кошмарах. И, конечно, мул.
Томас вздохнул.
— Мул мне понравился.
— Что тебе на самом деле приснилось?
— Мне приснилось, что у моего брата нет ног.
— У того, что в Авиньоне? Катамита?
— У меня есть только один брат. Он ходил на костылях, как человек на ходулях, но был мрачным и печальным. Я кормил его с руки, как будто он был птичкой, но он не был благодарен. Он ненавидел меня за мои ноги.
— Этот звучит лучше, чем предыдущий. Возможно, тебе стоит вернуться ко сну.
Священник посмотрел на небо:
— Что там наверху?
— Если священник не знает, откуда знать мне?
— Хм. Может быть, священник получше знал бы.
Он наклонился и смахнул дождевую воду с набедренной повязки рыцаря. Томас пристально посмотрел на отца Матье.
— Тебя ведь не лишили сана или чего-то в этом роде, так?
— Возможно, надо было это сделать. Но нет.
— Просто ты не всегда выглядишь как священник.
— Забавно. Я чувствовал то же самое с того дня, как принял сан.
— Тогда почему ты это сделал?
— Как и большинство других. Меня послал отец.
— Почему ты не пошел по его стопам?
Священник ничего не сказал.
— Ну?
— Он был солдатом.
— И?
— Неужели я кажусь тебе солдатом?
— Ни капельки.
— И все же я герой по сравнению со своим братом.
Томас хмыкнул, представив, как он будет смотреть на своего сына, если тот окажется слишком слаб для оружия. Он представил, как выбивает из него это чувство и делает из него мужчину. Ему пришло в голову, что отец священника, вероятно, пытался.
— Наш отец часто говорил: «Раз Бог послал мне только дочерей, я пошлю тех, что с бородой, исполнять приказы, а остальных — возвращать сыновей обратно».
Томас усмехнулся.
— Да, наверное, это забавно, — сказал священник, — в первые десять раз.
Томас отпил из своего шлема.
Вдалеке прогремел гром.
— Нас ждет еще больше, — сказал Томас.
Священник кивнул.
— Можно я расскажу тебе?
— Что именно? — спросил Томас.
— То, что я сделал.
— Я бы предпочел, чтобы ты не рассказывал.
— Я знаю.
— Тогда зачем спрашивать?
Священник обхватил себя руками, спасаясь от холода.
— Мне больше не перед кем исповедоваться.
О Запятнанном Священнике и Мести Вдовы
За два месяца до того, как в Сен-Мартен-ле-Пре пришла чума, отец Матье Ханикотт влюбился. Его руки дрожали, когда он надевал ризу и готовил свечи и благовония, а когда он произносил проповедь, его левая подмышка покрывалась холодным потом, хотя в тот май по утрам было еще прохладно. Ему показалось странным, что страдала только левая подмышка; возможно, подумал он, потому, что она располагалась ближе к сердцу. И в то утро его грех по-прежнему был только в сердце.
В тот момент, как он подошел к алтарю, его прошиб пот; даже стоя спиной к пастве, он думал о том, где будет стоять объект его привязанности: в трех или четырех рядах позади, как всегда ближе всего к проходу, на уровне витража, изображающего дев со светильниками в руках.
Он даже мог отличить кашель молодого человека от кашля остальных прихожан.
