Мысли снова и снова возвращались к тому, что случилось вчера. Невозможно было никуда от этого деться. Чтобы хоть как-то отвлечься, Инга снова, в который раз уже, достала с полки альбом с фотографиями.
Она знала их уже наизусть. Переворачивая страницы, заранее представляла уже все четыре снимка на развороте. Всю палитру цветов, всю гамму чувств, отображенных на забытых, но уже таких знакомых лицах. Какая-то невидимая сила заставляла ее снова и снова брать в руки альбом. Фотографии гипнотизировали ее. Некоторые страницы она перелистывала, почти не останавливая внимания. На некоторых задерживалась подолгу, дотошно разглядывая каждую деталь, словно ждала, что лица на снимках вдруг оживут, застывшие фигуры станут подвижными… И, может быть, даже заговорят с ней…
«Совсем у тебя, тетенька, крыша съехала», – усмехнулась Инга своим мыслям. Нарочно пролистала побыстрее те страницы альбома, от которых ожидала чудесных превращений, и остановила взгляд на одном из тех ярких снимков, что были сделаны на берегу Черного моря. На изумрудно-зеленом фоне воды – загорелые, всегда смеющиеся лица. Таких фотографий в альбоме было достаточно много.
Вот Инга, лежит на берегу. Темные очки сдвинуты на лоб, глаза прищурены от яркого света. Лямки купальника спущены вниз, плечи открыты солнцу. Кусок неба в углу – голубой и прозрачный до невозможности.
На следующей фотографии – Павел. Лежит, кстати, на той же самой бледно-розовой подстилке. Улыбается. И не улыбается даже, а смеется по-настоящему. В руке – надкушенное яблоко. Одна щека странно оттопыривается – видимо, за щекой тоже яблоко. Что это, интересно, его так рассмешило?
Инга и Павел – вдвоем. Небо почти темное, вечернее. Вода – в белых барашках, море похоже на блестящую рыбью чешую или на красивую черепичную крышу. Ее голова у него на плече. Она улыбается. У Павла вид абсолютно серьезный и немного торжественный.
Снова вдвоем, на этот раз в какой-то маленькой прибрежной кафешке, за круглым пластмассовым столиком. Бутылка вина, в круглой тарелке – крупно нарезанная влажная брынза, не очень свежий букетик каких-то полевых цветов, вместо вазы – одноразовый пластиковый стакан.
Таких снимков очень много. В тот год они отдыхали на море достаточно долго. Наверное, целый месяц. Даты, автоматически проставленные в нижних уголках фотографий, подтверждали ее предположение. Почему-то раньше она никогда не обращала внимания на эти неприметные цифры. Первое, третье, десятое, семнадцатое, двадцать третье июня.
Почти весь июнь этого лета.
– Почти весь июнь этого лета, – повторила Инга вслух.
Зажмурила глаза. Захлопнула альбом.
Снова открыла наугад и снова увидела в уголке фотографии шесть цифр. Перевернула страницу – тот же год, тот же месяц. Только дни – разные…
Почти весь июнь этого лета.
Она провела его у моря. С мужем.
С мужем…
И значит – не было никакого Приэльбрусья. Никакого горного спуска. Не было сломанной лыжи и разбитой коленки.
И никакого Горина не было – тоже.
Не было...
Альбом соскользнул вниз с гладкой атласной поверхности халата. Упал на пол и захлопнулся. Инга сидела, не шевелясь. Боялась пошевелиться. Боялась даже вздохнуть. Страх, который все это время жил внутри нее, свернувшись тугим коконом, в считанные секунды стал огромным и полностью вытеснил собой все остальные чувства. Подменил собой все ее существо. Не только внутреннюю, но даже и внешнюю, физическую оболочку.
Вот оно, последнее звено цепочки. Круг замкнулся.
Нужно позвонить Павлу, подумала Инга и не сдвинулась с места. Нужно встать, сказала она себе, но встать не смогла.
Почти весь июнь этого лета…
Наконец ей удалось заставить себя подняться и дойти до полки в прихожей, на которой лежал ее мобильник.
– Паша, – проговорила она, не узнавая собственного голоса. – Паша, это я. Пожалуйста, приезжай. Как можно быстрее, слышишь? Мне нужно тебе… кое о чем рассказать.
Не дожидаясь, пока Павел засыпает ее вопросами, она прервала разговор. Прислонилась к стене, ощущая сквозь шелковую ткань халата холод бетона, и так и стояла там до тех пор, пока не услышала, как поворачивается ключ в замочной скважине.
Наверное, она выглядела как-то совсем ужасно. И была даже на себя не похожа, потому что Павел, застыв возле входной двери, тревожно спросил:
– Инга?
Как будто сомневался в том, что это действительно она.
Инга кивнула в ответ.
На большее не хватило сил. Он взял ее за руку и повел за собой, как маленькую девочку. Усадил на диван, сам сел рядом, не отпуская ее руки. С каждой секундой она все сильнее чувствовала успокаивающее преимущество взрослого, сильного и мудрого человека. Его жесткая ладонь – Инга заметила это еще в первый вечер, когда он точно так же, держа за руку, как маленькую девочку, вел ее по коридорам больницы – была для нее каким-то волшебным проводником. Соприкасаясь с этой ладонью, она почти физически ощущала, как сквозь верхний слой побежденного эпидермиса страха медленно проникает внутрь теплый электрический ток спокойствия, уверенность в том, что все будет хорошо…
