Рита быстро шла на поправку, но если тело справлялось с болезнью, то душевные раны не заживали. Олег оплатил ей индивидуальную палату, чтобы окружить комфортом и уютом. ВИП-палата представляла собой обычное больничное помещение с белыми стенами и большим окном. Был даже телевизор, но по техническим причинам он не работал. Кровать была здесь только одна, но больше ничем не отличалась от обычных коек: жесткий матрас и мягкая пыльная подушка не создавали ощущения комфорта. Рита с удовольствием лежала бы и в обычной палате вместе с другими пациентами, тогда было бы не так тоскливо. Они бы рассказывали свои страшные диагнозы и делились забавными случаями из жизни, но просить о переводе она не стала, чтобы не нарушать свой покой.
В полном одиночестве целый день Рита была предоставлена самой себе и своим мыслям, но поток ее рассуждений постоянно прерывали. Ей приходилось посещать процедуры, отвлекаться на частые визиты Веры Георгиевны и редкие встречи с врачом, а также никто не отменял походов в столовую. Все это не оставляло места для тоски и грусти, по крайней мере, днем. Зато ночью Риту мучили кошмары, она просыпалась в холодном поту и долго не могла уснуть. На нее наваливался весь груз тревоги, скорби и одиночества.
Рита тихо плакала от обиды, что Олег так и не вернулся из командировки ради нее, что отец не бросил работу, а в больницу не сбежались подружки. Плакала потому, что ее телефон разбился в аварии и она оказалась без средства связи, социальных сетей, смешных статусов и умных цитат. Плакала потому, что незнакомая, посторонняя женщина навещает ее, варит суп и рассказывает неинтересные истории. А больше никто не заботится о ней, не переживает, возможно, даже не любит.
В такие дни больше всего нужна мама, она бы без слов поняла, что нужно дочери, обняла ее, и все болезни проходили бы сами. И, может, будь она жива, всего этого просто не произошло бы. Рита все плакала и не могла остановиться.
Она как будто дважды пережила аварию. Папа и Олег словно сговорились и терзали ее не меньше, чем ночные видения и муки совести. Они звонили на старенький кнопочный телефон, который принесла Вера Георгиевна, и по очереди ругались, даже не спрашивая о ее самочувствии. В один голос твердили, что она могла умереть или кого-то убить. И без этих слов на душе было скверно. «Лучше бы я разбилась насмерть или лежала в коме», – со злостью думала Рита.
На седьмой день в больницу снова пришла Вера Георгиевна. Рита поймала себя на мысли, что стала ждать эту женщину с ее разговорами. А суп, который она варила, к сожалению, всегда был вкусным. Рита съедала все без остатка. И это было как предательство по отношению к матери. Поэтому она сухо говорила «спасибо», но в глаза Веры Георгиевны смотреть не решалась.
– Меня завтра выписывают.
– Отлично! Очень хорошая новость, – обрадовалась женщина.
– Благодарю за все, больше я не буду для вас обузой. – Рита демонстративно уставилась в окно.
– Ну что ты, моя хорошая, мне было в радость. А отец твой так переживал за тебя, ему спокойнее, когда я рядом. И ты знаешь, я же повар, готовить я люблю.
Риту передернуло от возмущения, она не смогла сдержать ехидства.
– Поэтому папа так растолстел?
Вера Георгиевна тяжело вздохнула, но развивать ссору, которую так хотела устроить Рита, не собиралась, она была слишком мудрой женщиной.
– Дома есть кому о тебе позаботиться?
– Да, мы живем с подругой, я завтра сама уеду на такси, не переживайте. – Рита по-прежнему смотрела в сторону.
– Ну, значит, мне пора. Приезжай в гости, я здесь недалеко живу, – говорила Вера Георгиевна, собирая контейнеры от еды в старую тряпичную авоську. Рита бегло взглянула на ее большие морщинистые руки, и ей внезапно захотелось их погладить, они казались такими теплыми и мягкими. Но она быстро заглушила в себе этот порыв. «Она мне не мать», – говорила себе девушка, повернувшись обратно к окну.
