– На, бабуля, вот… – Эрис не стала дожидаться подходящего момента, он все равно бы не наступил, и робко протянула подарок.
– Что это еще такое? – спросила хмурая бабушка.
– Это подарок. Тебе. От меня…
– Что? На какие-такие шиши? – возмутилась она.
– Я… Я получила первое звание – мне теперь выдают зарплату каждый месяц. Открой пожалуйста, посмотри… – решилась Эрис.
– И не подумаю! – возмутилась бабуля, суя кулек обратно в руки Эрис. – Грязные деньги грязных работорговцев! – крикнула она. – Христопродавцы, еретеки, римляне, гонящие верующих за веру! – завелась бабушка.
– Не говори так! Я честно тружусь, не жалея ни себя, ни других! Возьми то, что я взяла тебе от чистого сердца! – воскликнула Эрис.
– Ты ходила на рынок?! – она выкатила глаза на внучку.
– Да! И что? Я могу постоять за себя! – отрезала Эрис.
– Взрослая, значит уже? Ранняя пташка… – протянула бабушка отталкивающим тоном.
Эрис развернула кулёк, бабушка не стала дожидаться – она гордо удалялась. Девушка догнала ее у входа в дом и набросила потрясающей красоты платок ей на плечи.
– Убери ты это! – она с пренебрежением смахнула подарок Эрис с плеч.
– Почему ты так?! – лицо Эрис было обиженным. Ее глаза налились слезами.
– Ты вступила в ряды предателей, став собачкой на побегушках у колонизаторов. – Не стесняясь в выражениях, говорила бабушка.
– Не говори так! Я служу. – Эрис стала серьезной на лицо.
– Кому? Этим крестоносцам, принесшим сюда разврат и падение нравов? Выпивохам и торгашам, убийцам и угнетателям, покрывающих себя Иисусом? – негодовала бабушка.
– Нет… – Эрис не знала, что ответить. Она молча подняла подарок и зашла в дом. – Я не хочу стать чьей-либо рабыней без чести и права слова. И я сама постою за себя и буду стоять до последнего. И меня не радует участь стать унижаемой храмовниками критянки.
– Поэтому стань унижающей сама. – сказала бабушка, качая головой.
– Я – солдат, предназначенный защищать слабых. – гордо заявила Эрис.
– Хе-хе! Вот умора. Где ты видела, чтоб они защищали? Грабители и насильники, а честных из своих жизни лишают. – она из злости пала в печаль. Эрис поняла, что бабушка говорит о деде.
– Я всё равно иду к своей цели. – Эрис ушла к себе, красиво заворачивая отвергнуый подарок. Бабушка Эрис ушла в сад переживать словесную перепалку.
Эта ночь – одна из самых мучительных для Эрис. Она хотела поскорее отдать долг. Она вспоминала Персиуса с плачущим пламенем в глазах. И непонимающая ее бабушка – все навалилось за раз… Она вспоминала Пьера-Петроса с рынка и его покупаемых матросами и солдатами развязных сеньорит. Эрис вспоминала Тарроса в тот момент, когда его облепили нехорошие люди. Его отчаянно-опозоренное глупейшее выражение бордового лица… Эти испуганные и пристыженные глаза… От нервов и досады Эрис истерично засмеялась, лежа в постели. Она глушила смех подушкой, боясь, что бабушка услышит. Эрис плакала…
Какой бы тяжелой ни была ночь, за ней наступает утро. Вот и задался новый день.
Эрис твердой походкой направлялась в лагерь, стараясь не вспоминать о вчерашнем неприятном дне. Этот осадок в душе она решила постараться не принимать – так было легче для нее.
Да, есть немного обиды на бабушку за ее резкость, но после случая на рынке Эрис начала ее немного понимать – грязь жизни накладывает на убеждения людей отпечаток.
Ей хотелось побыстрей избавиться от гнёта денежного долга – пусть это всего лишь пара монет, всё же, Эрис с трудом заснула. Ей нетерпелось отдать то, что принадлежит не ей. Но более отчетливо неприятно в её душе копошилось то, как к командиру Тарросу прилип тот низкий негодяй, продающий на пару часов материковых эмигранток и обреченных критянок всем желающим. Как будто б командир был его лучший знакомый. И те омерзительные слова и вульгарные особы – всё выглядело так гадко, что в её теле что-то замирало, будто б она падала с высоты. Ей до последнего не хотелось принимать то, что этот статный и умный на вид человек ничужд низменностей.
Она старалась прогонять эти отвратительные мысли, вызывающие разочарование и отвращение.
Солнце уже было ярким, и его свет рассеивался по лицу и телу Эрис, падая на нее сквозь густую листву придорожных деревьев.
Люди, снующие взад – вперед, занятые своими делами притягивали её взор.
Вот упитанный венецианский купец в бесформенной модной бархатной шапке, украшенной пером какой-то бедной убитой заморской птицы. Он спешит на работу, идя по выложенной каменной плиткой главной дороге так стремительно, что иногда, не замечая окружающих, толкает их, вызывая словесную бурю негодования.
А вот – греческий крепкий босоногий мальчуган в войлочном берете с козырьком, из-под которого во все стороны торчат буйные кудри. Он везет свежее молоко на рынок в своей старенькой расшатанной тележонке, довольный всем и вся, присвистывая, бодро шагая не по-детски широкими шагами.
