– Дайте мне, пожалуйста, пройти. – спокойно попросила она, опустив глаза.
– Ты выйдешь, даже не попытавшись понять меня? Даже перед казнью дают последнее слово… – с надеждой просил он, растерянно смотря на Эрис. Ему было более, чем неловко.
– Вы взрослый человек, командир. Не надо оправдываться передо мной. Я Вам – никто. Какая казнь?! – будто б не понимая, воскликнула она, опять впиваясь возмущенными глазами в глаза Тарроса.
– Эрис, мне стыдно… – тихо проговорил он со скорбью на лице и в голосе. – С недавнего времени я пытаюсь изменить себя в лучшую сторону… – продолжил он. – У каждого в прошлом есть грехи и ошибки, которые уже невозможно исправить… Но ведь возможно просто больше не повторять их?!. – Таррос говорил это так искренне и с сожалением, что Эрис не могла сказать ничего обидного в ответ. Его глаза светились зависимой преданностью.
– Я поняла Вас, командир. Это всё? – сдержанно сказала Эрис. Ей было неловко, что он, старше нее ровно в два раза, да еще и будучи ее командиром, отчитывается за содеянные им поступки. Она была крайне ревнивой, и это мешало ей. Но Эрис также была абсолютно незлопамятной и отходчивой. Ей вдруг захотелось нарочно состроить из себя строгую обиженную особу, проучив Тарроса, чтобы ему впредь неповадно было повторять прошлые деяния. – Мне пора, ребята уже наверное, заждались. Разрешите удалиться. – она резко ринулась к выходу, смотря прямо перед собой, отчего Таррос шагнул в сторону, невольно пропустив девушку.
Она ушла, а Таррос стоял страшно разозленный на себя за то, что в течение долгого времени своей жизни не мог противостоять принятой в обществе, навязаной другими, аморальности, которую отвергала его душа, но принимало тело. Он поклялся сам себе в том, что впредь больше никогда не опустится до такого безнравственного состояния, в каком иногда бывал раньше. Он хотел разнести кабинет вдребезги. Таррос яростно пнул ногой ящик, к которому любил прислоняться Алессандро, и тот с грохотом перевернулся, поцарапав стену.
Командир в сердцах подошёл к столу, на котором лежал вчерашний подарок, предназначеный бабушке Эрис. На нём лежали деньги и маленький листок бумаги. Денег было больше, чем он с чистыми помыслами пожертвовал Эрис в надежде, что она все-таки не вернет их. Но гордая и честная девушка поступила иначе.
Он торопливо развернул бумажку. На ней красивым, каллиграфическим почерком было написано на греческом:
На его расстроеном лице появиласть расстроганная улыбка. Ему пришлось по душе необычное благородство его подопечной.
Но тут, вдруг вспомня о своём позорном положении, улыбка исчезла с лица Тарроса. Тем более, что ему нездоровилось с утра – пропал аппетит и постепенно давала о себе знать приближающаяся лихорадка, сигналя ломотой костей тела и головной болью. Может, вчера у командира немного сдали нервы, отчего самочувствие и ухудшилось. А может быть его просто-напросто продуло, так как уснул он прямо в кабинете за писчим столом глубокой ночью. Мучаясь до этого от раздумий и бессоницы, он спустился сюда, пожелав забыться и ушел с головой в работу, сев за накладные бумаги стройматериалов нового объекта, где и погрузился в сон.
Но Таррос никогда не обращал внимание на то, где и что у него болит, приучив себя игнорировать звонки своего закаленного тела. И в этот раз также, протерев режущие от света глаза, направился на подготовку. Нужно было продолжать превращать гарнизон Ситии в достойную военную часть. И нужно было поторопиться, ибо другие дела не ждут.
Выйдя, вдалеке он увидел Эрис и то, как она неистово нахлобучивает свой отряд. Парни на самом деле преуспевали под ее крылом. Таррос остался доволен, но в то же время был огорчен из-за того, что разочаровал ее. Он вспоминал вчерашний день – белый шарфик вечно будет хранить память о нем. А Таррос вечно будет хранить белый шарфик. Впрочем, как и Эрис, положившая белую повязку под подушку.
Эрис будто бы не замечала появившейся фигуры Тарроса. Она невозмутимо продолжала бурные занятия, как обычно – строго и требовательно.
