Улыбаясь, закрываю глаза и впервые за всю свою жизнь понимаю, как же мне хорошо. Обычно… ладно, я никогда не засыпала так, как с Гарри, в пекле от стучащего рядом сердца. И оно мне нравится. Очень нравится. Безумно нравится. Я идиотка. Я влюбилась, и это само по себе делает меня особенной для этого мира. Так странно и в то же время правильно. Так много лет прошло, слишком много, а за несколько дней жизнь изменилась бесповоротно. Порой бывает и такое, что ты вроде бы знаешь человека, а, оказывается, что никогда не видела его по-настоящему. И вот глаза распахиваются, мир становится ярче и забавнее, чем был раньше, в то же время опаснее и интереснее. А всё из-за одного человека. Наверное, это и есть начало долгого пути друг к другу.
Утром просыпаюсь одна и хмуро собираюсь, слыша приглушённые разговоры родителей внизу. Важный день, и как только я об этом вспоминаю, то нервы медленно натягиваются в струны, и хочется спрятаться под одеялом. Но я, как взрослая, спускаюсь вниз и, по обыкновению, целую сначала маму, а потом папу, и сажусь на своё место.
– Где Эд? – Интересуюсь я, наливая себе чай.
– Уже уехал, чтобы начать работать над финальными аккордами моей гениальной идеи. Он поехал печатать флаеры и ему придётся незаконно пробраться к принтеру Колла. Я собираюсь доделать сцены и проверить ещё раз, как работают механизмы, а затем мы начнём всё перевозить на наше место. Тебя подбросить?
Переглядываюсь с мамой, прыскающей от смеха над словами «моей». Ага, конечно.
– Нет, пап, спасибо. Мне надо сделать пирожные и закуски для вечера. Надеюсь, их будет кому есть.
– Джозефина, откуда столько скептицизма? Всё пройдёт замечательно. Даже если людей будет мало, то мы всё сами съедим, хотя бы отдохну от плиты, – подбадривает меня мама.
– А петиция на рассмотрение новых правил и разрешение для открытия нашего ресторана, бара Колла и опровержением слов…
– Да-да, у Эдварда. Он передаст её мне, когда всё начнётся, и я буду сама, лично, глядя этим наглым уродцам в лицо, требовать участия. И я ещё мягко сказала, хочется подобрать для них словцо покрепче, – перебивает меня мама.
– Хорошо… ладно, что-то меня мутит. Лучше займусь кремом и…
– А ты, случайно, не беременна, Джозефина? Мутит её! Я тебе дам…
– Боже, Чак, прекрати. Даже если это и так, то пора уже. Хочу присутствовать на свадьбе хотя бы дочери. И к твоему сведению, Эдвард едва ноги передвигает. Да и, вообще, не твоего старого ума дело. Ты собирался работать, так вперёд. Не порть нам настроение, – тихо хихикаю, наблюдая, как мама выхватывает тарелку с недоеденной кашей у отца.
– Но я же…
– Не заработал. Вперёд и с песнями, – цокает мама, демонстративно выбрасывая кашу в мусорный бак.
– Злая ты женщина, Френсис. И уж поверь мне, когда всё это закончится, то я потребую сына. Переизбыток женщин в доме, и у меня даже прав никаких не осталось. Как раб для вас. Ничего не ценят. Вот уйду…
– Да-да, иди. Направление верное. Прямо за дверь, – взрываюсь от хохота, когда папа хлопает дверью, продолжая бубнить себе под нос.
– Всё будет хорошо. Поеду с ним к Лолите и девочкам, вдруг нужна будет помощь, – мама целует меня в щёку и быстрым шагом направляется к двери, подхватывая подготовленную корзину с закусками для всех.
– И куда это ты без меня собрался, Чак, смею спросить? Ты что, память растерял? Тогда тебе пора к врачу, старость так быстро подобралась…
– Боже, – закрываю лицо руками, хохоча от шуток своих родителей и их продолжающихся споров на улице. Это так здорово. Они милые и влюблённые друг в друга до сих пор. Я бы тоже так хотела. Мы никогда не были богаты, но у нас всегда были еда на столе и одежда, которую можно носить, радость и любовь. Этого достаточно для нормальной жизни здесь. А в Лондоне? Ритм другой. Люди другие. Цены другие. Всё чужое. Я не знаю, хочу ли ещё туда? Стоит ли моя мечта потери того, что я уже имею? И ведь если я уеду, то вернуться будет нельзя. Это будет означать, что я ничтожество и ничего не могу добиться. Так нужно ли настолько высоко поднимать планку?
