Мой взгляд скользнул по его лицу. Его волевой подбородок и правильный профиль казались высеченными из того самого камня, который окружал нас, а короткая стрижка только добавляла суровости чертам его лица. На пальце сверкало золотое кольцо, привлекая внимание к рукам, которые сжимали деревянные перекладины в паре дюймов от меня.
Стены этой исповедальни хранили бесчисленное множество тайн, но ни одна из них не была столь притягательной, как пронзительные желтые глаза этого загадочного проповедника.
Было в нем что-то такое, что заставляло мое сердце биться быстрее. От него исходил слабый запах табака и вишни, они усиливали запах его кожи.
Когда наши взгляды встретились, у меня по спине пробежали мурашки. Я обнаружила, что потерялась в этих янтарных омутах, утонула в море, которое бурлило в них.
Какие тайны скрывались за маской надменной сдержанности? Каких демонов он вызывал каждой ночью? И почему, о, почему меня потянуло к этой внушительной фигуре, как мотылька, сгорающего в огне, хотя он летел на золотистое тепло пламени свечи? Молчание между нами стало гуще, чем аромат благовоний, который разносился по священным залам святилища. На секунду мне подумалось, что наши жизни навсегда будут связаны – переплетены нитями тайн, стыда и несгибаемой силы человеческого духа.
– Такое случается, если выбирать не свой путь. Но тем не менее, ты здесь, ты выбрала Всеотца, – спустя внушительную паузу проговорил он.
– Я не выбирала, – порывисто сказала я, а потом зажала рот рукой.
– Вот как, – спокойно произнес он. – Стало быть, выбрали за тебя? – сквозь частую решетку исповедальни сверкали пронзительным огнем его глаза.
– Да. Святой отец, это останется между нами? Отец Иоанн все передавал Настоятельнице…
– Разумеется, тайну исповеди знает только Он, наш Всеотец. Я всего лишь проводник, который в силах отпустить грехи, помочь обрести свободу от тягостных оков тяжелых дум.
Я не слишком-то поверила в его слова, но все равно облегченно выдохнула.
Он подался вперед и меня окутал его аромат, тяжелый, с обещанием искупления.
– Грех начинается тогда, когда к сомнению рассудка присоединяется сомнение сердца, – проговорил он, очерчивая на своей груди жестом область сердца. – Сомневается ли твое сердце в выбранном пути?
– Я… – сделала паузу, сглотнула, – я не знаю, святой отец, иногда мне представляется, что все могло бы быть иначе. Мне хотелось, чтобы это было так. Часто я представляла, как мне открываются новые дороги, города, я бы смогла путешествовать…
– Я понимаю тебя, дитя, юное сердце мечется в поиске своего пути. Следуй зову Его и будет тебе счастье. Есть ли то, что тебя тревожит помимо сказанного?
– Несколько дней я не могу спать ночами, мне всё мерещится…
– Понимаю, – он не дал мне договорить, – мне сообщили, что именно ты нашла покойного проповедника Иоанна. Сестра Хелен поведала мне о том, что тебя мучают запахи, это пройдет, поверь. Встречаться со смертью всегда трудно, но на все воля Всеотца. Вера поможет тебе преодолеть кошмары, а я в свою очередь помолюсь за тебя.
– Благодарю вас, отец Доминик, мне в самом деле стало легче.
– Чем дольше тяжелые думы отравляют твой разум, тем быстрее они сломят твою веру. Спасение в Едином Всеотце нашем, не сомневайся.
Я приложила ладонь к ключице, чувствуя, как сквозь решетку на меня изучающе смотрит отец Доминик.
Отодвинулась занавеска, он протянул руку и я поцеловала святой перстень.
– Можешь идти, дитя.
– Разве исповедь уже закончена?
– Ты хочешь поделиться чем-то еще?
– Нет, святой отец, просто… не важно, – я тряхнула головой, поклонилась и поспешно вышла.
Отец Иоанн порол нас (точнее, только меня), чтобы покаяние прочнее врезалось в тело и душу, буквально. Здесь нет зеркал в которые я могла бы посмотреть, что стало с моей спиной после таких исповедей, но рукой я ощущаю неровные бугорки шрамов. Я точно уверена, что неправильно пороть воспитанниц, вдавливая в них слово Его через боль.
Это учит смирению? Я сомневаюсь. За одни такие мысли меня могли бы выпороть так, чтобы еще несколько дней я не могла согнуть спину и ходила прихрамывая.
Воспоминания не из приятных. Даже если на исповеди мною не было сказано ничего, что могло бы привести к укреплению во мне веры, я все равно оказывалась выпоротой. Отец Иоанн молился прежде, чем занести плеть, молился сопровождая каждый удар и молился после, пока я одевалась, силясь не потерять сознание от боли.
Я вынырнула из неприятных воспоминаний в тот момент, когда отец Доминик тронул меня за плечо, а я вздрогнула.
– Я звал тебя, не хотел напугать.
– Прошу прощения, я была в своих мыслях.
– Что ты имела ввиду, когда спросила окончена ли исповедь?
– Я…, – я почувствовала, как начала дрожать.
– Не бойся, ты можешь мне рассказать. Отец Иоанн проводил исповеди не так, как я?
Я замялась и бездумно теребила рукава одеяния, не зная как ответить на этот вопрос.
– Семь плетей для укрепления веры, семь плетей для покаяния, семь плетей для смирения, – тихо проговорила я, смотря в пол.
