Он назначает мне свидание. Я прихожу.
Он говорит историческую фразу, которую я часто упоминала: «Твоя сила в подробностях, пиши подробно».
Я вернулась домой. Села за кухонный стол, другого не было. Положила перед собой две имеющиеся страницы и переписала их подробно. Получилось сорок две страницы.
Отнесла их Владимиру Войновичу. Он переделал название. Написал своей рукой: «День без вранья». И отнес рассказ в журнал. Я спросила:
– Почему ты отнес мой рассказ в журнал? Ты за мной ухаживаешь?
Он ответил:
– Если бы я нашел этот рассказ просто на улице, если бы он валялся в снегу, я все равно отнес бы его в журнал. Рассказ – талантливый.
– А я?
– И ты, – ответил Володя.
Мы разговаривали на «ты», потому что у нас была маленькая разница в возрасте. Пять лет. Мне двадцать два, ему – двадцать семь.
До романа дело не дошло, потому что он уже был влюблен в Ирину Икрамову, жену Камила. Он мечтал отбить ее у друга, но это было непросто. Ирина крепко держалась за Камила.
Володя попросил у меня фотокарточку. Я, естественно, подарила свой смеющийся жизнерадостный портрет, величиной с ладонь. Володя прицепил фотокарточку в свою машину над рулем, чтобы Ирина ревновала.
Я играла роль приманки, на которую Володя хотел приманить свою любовь.
Я играла роль червяка на удочке, на которого Володя хотел поймать золотую рыбку.
Приманка сработала. Ирина испугалась, что Володю уведут из-под носа. Войнович становился знаменитым писателем. Большая рыба могла уйти с крючка.
Камил – хороший, прочный. Но Володя – знаменитый. Быть рядом с таким человеком – лестно, поскольку на тебя падают его лучи. Почетная миссия.
Володя ее любил. Его могла бы остановить семья: беспомощная любящая Валя Болтушкина, двое маленьких детей – мальчик и девочка. Его могла бы остановить дружба с Камилом Икрамовым, который так много сделал для Володиного начала. Но Володя ослеп и оглох. Он ничего не хотел видеть и слышать. Он бросил семью и друга и начал новую жизнь на чужих слезах.
Ирина была ревнива. Она хотела владеть Володей в полном объеме и отсекла его от прежней семьи. Она их не выносила. Дети от деревенской Болтушкиной казались ей беспородными щенками. О самой Вале и говорить нечего. Где она, Ирина, и где Валя…
Ирина преподавала в школе. Какой предмет – не знаю. Наверное, литературу. У нее учился Егор Гайдар. Он глубоко уважал свою учительницу. Скорее всего, Ирина была хорошим педагогом: всесторонне образованным, с крепким характером.
Она родила Володе девочку Олю. Володя влюбился в Олю, и эта любовь продолжалась с ее первого дня до его последнего.
Я дружила с Володей. Не взахлеб. Редкие встречи, прогулки. Но я их запомнила. И запомнила все, что он говорил.
– Моим кумиром был Солженицын. А сейчас он перестал быть моим кумиром. Мне кумиры больше не нужны. Это свидетельство того, что моя душа мужает. И не нуждается в подпорках.
Володя в то время начал писать «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина». Он говорил: «Это будет главная книга моей жизни».
Однажды мы шли через какой-то мост. Мост был железный, грохотал под ногами. На другом берегу увидели кафе-стекляшку. Зашли. Продавщица, толстая деваха, сказала:
– Закрыто. То, что я с вами разговариваю, я делаю вам уважение.
– Сделайте нам еще одно уважение: дайте две сардельки, – попросил Володя.
Она подумала, посомневалась и кинула на бумажные тарелки по одной сардельке.
Мы стояли за холодным высоким столиком и ели душистые, горячие, крепкие сардельки, вкуснее которых нет ничего в природе. Видимо, мы были голодные.
Прошла жизнь, а я помню и этот мост, и сардельки, и нашу беседу. Мы разговаривали не как мужчина и женщина, а как писатель и писатель. Мой рассказ «День без вранья» уже вышел. Я стала знаменита. По сравнению с Войновичем моя труба была пониже и дым пожиже, но это закономерно. Он – мастер, а я – подмастерье.
Одновременно с переменами в семье произошла перемена в Володиной социальной жизни. Он стал диссидентом. Как тогда говорили, задиссидил.
Лично я не диссидила никогда. Боялась – раз. Не верила в успех – два. Что может изменить один слабый индивид в этой махине, именуемой Советский Союз? Мое поколение еще не забыло сталинские времена, «когда срока огромные брели в этапы длинные». Противостоять системе – все равно что поставить табуретку на пути несущегося поезда. Поезд сшибет табуретку и не заметит.
Я помню Валерию Новодворскую – настоящую революционерку. Ее бесстрашие я объясняла ее личной жизнью: одна, ни семьи, ни детей. За себя одну не страшно. Моя любовь к ребенку и профессии отсекала меня от всякой борьбы. Я хотела только работать и любить свою семью.
У Владимира Войновича – социальный характер. Для него главное – справедливость.
Наше государство таких не любит. Войновича перестали печатать, таскали в КГБ.
Я его спросила:
– Зачем ты в это влез?
– Как-то так получилось. Мне сказали: «Подпиши», а я сказал: «Не подпишу». Они нажали, а я уперся. Я не люблю, когда на меня нажимают.
Началось с какой-то мелочи, с упрямства. А закончилось тем, что его выдворили из страны.
