Ствол орудия, которого здесь, в соответствии с минскими соглашениями, здесь, скорее, не должно было находиться, торчит в небо. У сепаратистов имеются точно такие же орудия, и их тоже не должно быть. Кто первым притащил их сюда? Или, скорее, по-другому – кто первым принял решение, чтобы не выводить их отсюда, после того, как Минск приказал это? Можно ли это исследовать? Вычислить? Измерить? Эта война – как и весь способ функционирования Восточной Европы с Западной, прежде всего, рассчитана на наглый обман. Фраеры против ловкачей. Именно так это действует, и, самое главное, не от сегодняшнего дня. Когда упокоился почтенный и все более ебанутый Советский Союз, помимо всего прочего, как раз потому, что, говоря "так жить нельзя", он беспечно приоткрыл свое человеческое лицо, успех праздновали те, которые всегда обретают его в ситуациях, когда нет никакой власти: самые хитрожопые. Самые беспощадные. Воспитанные на советской и постсоветской уголовной, тюремной, блатной "культурой". Я друг, ты друг – мы криминальный круг[143]. Так поют от Львова до Владивостока, и от Азербайджана по Мурманск. Каждый таксист слушает этот долбаный шансон. Обвести вокруг пальца, обмануть лоха… Например, фраеров, тех самых бедняг из ОБСЕ, которые крутятся здесь уже издавна, бессильно и безрезультатно донося, что и одна, и другая сторонв и не думает прекращать пуляния друг в друга из запрещенных калибров, чем нарушают минские договоренности. Но вот почему минские договоренности должны соблюдаться, если не соблюдаются никакие другие?
Гражданское общество пытается здесь создать собственные, нормальные, людские структуры. Совсем не такие, как те – пост-тюремные. Майдан – в огромной степени был их революцией, но, как и все революции, она была украдена теми, кому принадлежит сила.
А с другой стороны идет украинскость. Идея. Идея Нации. Идея, которую запад Украины несет на восток. Которая пытается заполнить тот гигантский украинский воздушный шар, полученный в наследство от Украинской ССР. И размер которого его самого застал врасплох, потому что – с одной стороны, говорят про Украину чуть ли не от Кракова почти до Кубани, да что там, иногда до самого Кавказа, но на самом деле Украине едва-едва удается удержать то, что она имеет. И – то ли с помощью России, то ли без нее – раньше или позднее от нее могут отпасть те места, в которых данная Идея Нации не особо-то и популярна. Воздушный шар огромен, и он следует, скорее, из представлений Украины о себе самой, чем из реальных возможностей. Украина представила все это себе сама тогда, когда все это себе представляли, и – к своему изумлению – получила, что хотела.
И продолжение как раз следует.
Так что я ездил по Донбассу и слушал, как люди едва сдерживают себя, чтобы не взорваться.
И видел, как они мечутся.
В начале девяностых годов люди на востоке Украины голосовали за независимость от СССР и их обломали, ибо что же они имели общего с теми, которые на западе Украине дуют в этот громадный воздушный шар. А вот иную пан-украинскую идею, которая бы убедила всех, создать до конца не удалось. Какое-то мгновение существовала "третья Украина"[144], но через какое-то время она оказалась попросту упрощенной версией западной. Донбасс этого перепугался. Когда пришли сепаратисты, жители Донбасса привязывали к автомобильным антеннам георгиевские ленточки, но весьма быстро вновь разочаровались, когда оказалось, что правление сепаратистов – это мафиозное государство, с самоволием, хамством и демонстрацией силы тех, кто находится у кормила власти, и угнетением тех, которые к властной кормушке не допущены. То есть, совершенная противоположность того СССР из мечтаний, что должен был возвратиться, словно Христос в парусии[145] – то есть, весь в белом и в лучшем издании. Потом пришла Украина с раскрашиванием в желто-голубые цвета всего, что только можно, и с коррупцией, которая как была, так и осталась. И со слабыми видами на будущее. И вот тут донбассцы вспоминают, почему они так разочарованы Украиной. И Украина может спать спокойно, но только лишь до момента, когда они забудут, почему их так разочаровали сепаратисты.
Знакомого украинца избили во Львове, потому что он разговаривал по-польски. Он пошел в полицию, но увидел, что там творится, и ему сделалось еще хуже.
- Никто нас не защищает, - жаловался он. – Никто.
Я его утешал, хотя напрасное утешение, что и у нас – скорее всего – тоже никто. И нечего ожидать того, что будет лучше. Скорее всего, будет хуже. Повсюду, - говорил я, - в Центральной Европе, стандарты были наивысшими, когда мы шли в Европейский Союз, потому что нужно было продать себя. Показаться с самой лучшей стороны. Тогда существовал культ цивилизационной приглаженности. Уважения. Права человека и тому подобное. Все замечательно, но только на показ. А потом все вернулось в старые колеи: самоуправство, халтурность. Бардак и право сильного. Нет, кое-какие вещи остались, некоторые вещи перешли в плоть и кровь, но в эпоху победы здравого, мужицкого разума трудно рассчитывать на какие-то чудеса.
