Во всяком случае, тогда, когда граница еще была, к автобусам подходили польские набыченные люди в мундирах, иногда со своим щегольским оснащением, словно бы взятом из футуристических военных фильмов, и заглядывали туда-сюда, в зад и перед, словно киборги, сканирующие конструкции транспортных средств. Не могу сказать, чтобы они были преувеличенно приятными, как и все пограничники. Граница – это вам граница, штука серьезная, и пограничники не должны ее пересекающим казаться белыми и пушистыми. Потом приходили литовские пограничники. Они тоже были нахмурены, словно сувальское предвесенье. С одним исключением, которое я прекрасно запомнил. Это исключение было низеньким и усатым, немного походило на Астерикса и замечательно говорило по-польски, с той литовской распевностью, которую я тогда еще хорошо не знал, и которая казалась мне экзотикой. Пограничник был веселым, он над всеми подшучивал: над серьезностью польскихх и литовских таможенников, над Польшей, над Литвой, над всей этой границей. Он был словно добрый дух этого перехода, который как-то смягчал все это пограничное, восточноевропейское, вечно несколько нервное замешательство.
Пограничье
Но как только границу открыли, я редко отказывался от искушения пересечь ее по лесу, по боковым, грунтовым дорогам. В какие-то моменты я не знал, где нахожусь. То ли в Польше, то ли в Литве. Одни только деревья, опавшие иголки, песок тропинок. Я ездил по лесным дорогам, проложенным черт его знает кем, но в последние десятилетия ими пользовались исключительно пограничники и контрабандисты.
Впрочем, как и я сам, по пограничью крутились мусора. Иногда меня задерживали: вроде как Шенген, вот только парень, который шастает то в одну, то в другую сторону, да по лесным тропам, между двумя, что ни говори, отдельными государственными образованиями – штука странная. Один раз литовцы в своих белых автомобилях, другой раз – поляки, в синих. Просматривали документы, выпрашивали, а на кой мне ляд крутиться туда-сюда, пожимали плечами и отпускали. А я сам не очень-то и знал, что им ответить, потому что и сам не до конца понимал, зачем: лес здесь был как лес, кусты как кусты. Вероятнее всего, мне хотелось, как всегда, прикоснуться к тому, что в самой границе от меня убегает: каким чудом могут они друг рядом с другом располагаться, словно неразделенные: два различных мира. А не понимал, наверняка, потому, что здесь понимать и нечего. Вот я и крутился так, между Литвой и Польшей, словно между Нарнией и Англией. И осматривал всю ту банальную и непонятную пограничную будничность. Какой-то домик по литовской стороне – в нем проживала старушка, которая приехала сюда давным-давно, под самый конец давнего СССР, откуда-то из глубины России, и ей никогда не приходило в голову переправиться через лес и путаницу тропинок в Польшу – а зачем. Зачем ей на старость иной мир? Потом я переезжал на другую сторону границы, кланялся из-за руля польским мусорам в какой-то их "шкоде октавии" или там "пассате" и осматривал самый обычный на свете польский дом из польского пустотелого кирпича, покрытый гофрированной жестью, и стоящие рядом с ним зеленые дорожные указатели, знакомые до боли. На Пуньск, Сейны или, возможно, на сами Сувалки. По другой стороне дорожные указатели были голубыми, с белой окантовкой, как во всей пост-Советии. Меня всегда удивляло, почему фон не поменяли. В особенности, эстонцы, которые так сильно подчеркивают собственную скандинавскость – наверное, потому что в Финляндии тоже такие. До асфальта нужно было добираться еще шмат дороги, но вот дорожные указатели и знаки стояли даже рядом с грунтовками.
Грунтовки эти были какими-то широкими, какими-то восточными. Чуть ли не тракты. На польской стороне это были обычные лесные тропы с выбоинами. А сразу же за литовскими пограничными столбами, с их желто-зелено-красными полосками, с Погонью – начинался асфальт, что вроде как Литва, глянь, какая шикарная, правда, того асфальта было всего метров сто или двести. А дальше была дорога. Широкая, пыльная, порядочная, ровная. Похоже было на то, что у литовцев еще не кануло в лето искусство поддержания приличных грунтовых дорог. По такой дороге ехалось вполне себе неплохо, гораздо лучше, чем по пограничным украинским или болгарским асфальтовым вырви-рессорам. Или весной, на венгерско-словацком пограничье, где дыра дырой погоняет, и человек едет со скоростью пять километров в час, молясь только о том, чтобы не сорвать подвеску, поскольку, попробуй-ка вызовы техпомощь в такое приграничное захолустье.
