- Видишь, - сказал Бруверис, - Литва искала какой-нибудь альтернативы для Центральной Европы, говорили про скандинавский вариант, что вроде бы как мы такие вот скандинавы. Ведь с Польшей, известно, Литва всегда имела не слишком хорошие отношения, а самые паршивые сложились при Сикорском[150], когда он пытался брать горлом и заявил, что его нога не встанет на литовской земле, пока не будут решены проблемы с польским меньшинством. Впрочем, Грибаускайте его терпеть не может, черт его знает, что он ей еще сказал. Но вот так, на самом деле, все знают, что если чего, мы можем рассчитывать, в основном, на Польшу и Германию.
Он отпил водки из стакана со льдом.
- Так а что мы можем… - пожал он плечами. – Какое мы имеем на вас влияние… Надо переждать.
Мы вышли на раскаленный проспект Гедиминаса. Кришнаиты возвращались по той же самой трассе.
Проспект Гедиминаса, представительская улица Вильно, был построен в российские времена, в средине XIX века, и назывался тогда Георгиевским проспектом. Потом, когда Вильно заняли поляки, улице дали название аллеи Мицкевича. Литовцы были готовы заключить союз с самим дьяволом, лишь бы получить Вильно назад. Пришлось заключать союз с двумя: с Гитлером и со Сталиным, но город они получили. Проспект назвали именем Гедимина, но, как оно всегда бывает с подписанными кровью договорами с чертом, благосостояние долго не продолжалось, а вот душу отдавать надо. И они отдали: Литва вместе с Вильно попала в советские руки, и проспект Гедиминаса поначалу стал проспектом Сталина, а уже потом, когда в Москве посчитали, что Сталин чего-то намутил - проспектом Ленина. Только лишь после обретения независимости вернулся – в качестве покровителя - Гедиминас.
- Все это русское, - говорил Алекс Радченко из Польского Дискуссионного Клуба, делая рукой круг. – Весь этот проспект Гедимина. Польское, старое Вильно – это, в основном, старый город, и то, не вся: много домов было возведено во времена захватов. Польша – это всего лишь этап в истории Вильно, очень важный, но только этап. Основали город литовцы, потом здесь были русины, поляки подарили культуру и язык, потом были русские, затем снова поляки, теперь – литовцы. Самый мощный отпечаток оставила последняя тройка.
Да, Вильно, казался знакомым, и даже очень. Если бы сменить вывески и надписи, могло бы показаться, что ты находишься в польском городе. Архитектура, даже способ устройства городского центра казались знакомыми до боли. Та же самая шильдозка, и да, та же самая рустикальность[151], выглядывающая из городских одежек там, где необходимо создавать впечатление локальности: собственных городских традиций нет, потому из всех домов выглядывают все эти "крестьянские блюда", вся эта деревянно-привычная деревенская кухня. Или наоборот: пиццерии, суши-бары и хипстерские бургерные.
Только это была привычность, напоминающая привычность пост-Конгрессового королевства. Вильно было местом, в котором, как в Польше, смешивались польские и российские архитектурные влияния, сверху приукрашенные очень похожей глазурью последней четверти века поначалу не сильно заметного, но затем все сильнее и сильнее охватывающего нас капитализма.
Исполнившаяся альтернативная история
Потому советское Вильно всегда казалось мне исполнившейся альтернативной историей.
Советскость, которая после того, как независимую Литву взял к себе СССР, влилась в город и начала все устраивать по-своему: поднимать бордюры до средины лодыжки, где угодно вываливать бетонные ограды, увенчанные колючей проволокой, возводить из белого кирпича дома с обаянием сараев, планировать широкие улицы, обрамленные постмодернистскими домами, строить вокруг города жилые крупноблочные кварталы – привела к тому, что Вильно выглядел так, как могла бы выглядеть Польша, если бы попала под непосредственное правление СССР. А подобная альтернативная история – это одна из тех историй, которую поляки представляют себе чаще всего, сразу же после "а что бы было, если бы в 1939 году удалось победить Гитлера".
Даже язык, которым пользуются польские обитатели Виленщины – это нечто вроде такого типа альтернативной истории. Стержень этого языка, естественно, польский, но вся его культурная основа глубоко погружена в постсоветскую, русскоязычную действительность.
Бартош Полоньский, родившийся в Вильно, даже начал писать книжку на этом локальном, виленском языке. Ее фрагменты в Польше опубликовал "Ha!art". Монолог главного героя, Анджея Станкевича, звучит так:
"
-
