Междуморье полностью

- Какая разница, во имя Христа или Перуна запрещаются аборты, зачатие in vitro и однополые пары? – гасил мой энтузиазм знакомый литовский политический комментатор, когда уж слишком меня понесло привлекательное видение языческой страны в Европейском Союзе. – Литовское неоязычество – это точно такой же фанатизм, как и католический. И даже больший, поскольку часто это фанатизм неофитов. Плюс вся эта считалочка: защита литовского языка, патриотическое воспитание, геи вон на Мадагаскар и т.д.

Карбаускис в своей родной деревне, Найсяй под Шауляем, создал нечто вроде "крестьянской утопии", выстроил сцены, на которых проводятся языческие и традиционные празднества, концерты и представления, а вот спиртное встречается с недовольством. Он вложил средства в Музей Языческих Богов, но вся деревня по сути является одним громадным музеем литовского язычества под открытым небом: вокруг пруда в самом центре Найсяй стоят фигуры древних богов и кострища для священного огня.

- Карбаускис сделал с Найсяй то же, что Успасских[161] с Кейданами (лит. Кедайняй), - рассказывал мне знакомый. – Нечто вроде идеального города. Только мне кажется, что Успасских делал все это ради политического положения, а Карбаускис – потому что он идеалист. Черт его знает, не мечтает ли он о том, чтобы сделать из Литвы что-то похожее на Город Солнца Кампанеллы.

Есть еще одна вещь, которая беспокоит наблюдателей в Карбаускисе: многие подозревают его в пророссийских симпатиях.

Подобно тому, как грузин Бидзина Иванишвили[162], Карбаускис сделал большие деньги на бизнесе с русскими, хотя это еще ничего не должно означать. Но он был еще и активным противником вступления Литвы в НАТО, он активный евроскептик, что в небольшой стране с не очень-то удачным геополитическим положением является позицией довольно-таки эксцентричной.

Виленский урбанизм

Виленская столичность была заметна уже с проспекта Гедиминаса. Силуэт крупного городп. Стеклянные небоскребы. Мы поехали в виленский "сити", на Шнипишки, в район, который называют "шанхаем". "Шанхаи" существовали во многих советских городах: так называли бедные, отсталые, хаотичные и плотно населенные районы. С тем еще, что тогда, при Советах, с этим названием ассоциировался город, который сейчас стал визитной карточкой космически современного Китая. А здесь, факт, по одной стороне улицы горбились прижавшиеся к земле деревянные домишки, крытые асбоцементным шифером, толью и жестью, окруженные валящимися заборами. Люди ходили здесь по разбитому асфальту к колонке за водой. А уже по другой стороне улицы наименование "Шанхай" принимало совершенно иное значение, потому что в небо торчали офисные здания, словно бунчуки и штандарты урбанизма, к которому Вильно, вечная столица второго плана, наконец-то добрался. Над валящимися халупами гордо торчал урбанизм. Шанхай при "Шанхае".

Урбанизм Вильно. Эх, видел бы его Цат-Мацкевич[163]… В межвоенный период он опубликовал фельетон, названный Ликвидируем ли мы Вильно?, в котором спрашивал, а не стоит ли отдапть город литовцам. Уже во вступлении он предупреждал, что фельетон – это всего лишь провокация, что никакого Вильно он ни ликвидировать, ни отдавать не желает; времена, опять же, не слишком способствовали тогда свободе слова, за "национальную измену" тебя, к примеру, могли сделать калекой офицеры, чью честь ты оскорбил. Или же тебя могли посадить в Березу[164] (куда, в конце концов, Мацкевич и попал). Во всяком случае, лучше было не ожидать, а только лишь сразу, прямо после провокационного названия все и пояснить, иначе какой-нибудь излишне усердный санационный военный мог бы не дочитать до конца, приказать отвезти себя к автору провокации и избить его рукояткой пистолета. Как оно иногда и случалось.

Во всяком случае, утверждал Мацкевич, нельзя скрыть, что польский Вильно – это провинция провинции, край польского мира, место, где на грязной мостовой печальная лошадь, кивая головой, печально шествует между серыми домами, с которых сыплется штукатурка. А для литовцев он был бы столицей, о которой они мечтали, чудом, которое видели в своих снах – и именно так к нему бы и относились.

Так было тогда. Тогда, когда столицей Литвы был Ковно-Каунас, а о Вильно литовцы могли лишь помечтать.