— Странно это, — пожал плечами имхурсаг. Хаббазу переглянулся с Шаруром, но ничего не сказал.
— А нам нравится, — сказал Шарур, отвечая сразу и пленнику и Хаббазу.
— Чудно как-то, непривычно, — повторил пленник. Хаббазу рассмеялся. Шарур попробовал напустить на себя грозный вид, но ничего не сказал.
Ушурикти, не ходивший на войну, встретил их низким поклоном.
— А-а, сын главного торговца, — с ухмылкой произнес работорговец, — ты взялся перетаскать ко мне весь Имхурсаг? А почему по одному? — Он достал влажную глиняную табличку из горшка с плотной крышкой, предохранявшей глину от высыхания, и что-то написал на ней. Шарур, хотя и читал вверх ногами, понял, что работорговец просто вписал имя владельца раба.
— А как его зовут? — поинтересовался Ушурикти.
— Понятия не имею. Как-то времени спросить не нашлось. — Шарур повернулся к пленнику. — Как тебя зовут, парень?
— Меня зовут Дуабзу, господин, — ответил имхурсаг.
«Ду-аб-зу». Ушурикти тщательно вписал имя раба.
— А скажи-ка мне, Дуабзу, остался у тебя в Имхурсаге кто-нибудь, кто мог бы выкупить тебя? Если они дадут хорошую цену, можешь опять стать свободным.
— Остался, остался! — Дуабзу заметно повеселел. — Вполне может статься, что вскоре я опять услышу голос моего бога в своем разуме. Надеюсь, так оно и будет!
— Он не бедный человек, — заметил Шарур. — Бедняк не стал бы размахивать бронзовым мечом.
— Верно говоришь, — Ушурикти кивнул. — Бедняку бронзовый меч не по карману. Другое дело, найдутся ли у него родичи и захотят ли они заплатить выкуп? Когда человек попадает в плен, бывает, родичи предпочитают забыть о нем. У них же остается его добро. — Кто, кто, а работорговец уж точно повидал немало таких случаев.
Дуабзу испуганно взглянул на него.
— Мои родственники не такие. Если ты назовешь приемлемую цену, они заплатят. Если они откажутся, Энимхурсаг навсегда отвернется от них, он не любит злых людей. — Он с опаской посмотрел на Шарура. — В Имхурсаге бог не позволяет людям быть такими злыми. Я думал, и в Гибиле так же.
— В Имхурсаге бог не дает мужчинам быть мужчинами, — резко ответил Шарур. — А мужчины разные. Не все хорошие, но и не все плохие. Ты разве не замечал, что и боги разные? Они ведь разное внушают людям.
Дуабзу замотал головой.
— Не тебе спорить с сыном главного торговца, — усмехнулся Ушурикти. — А тебе, сын торговца, не пристало спорить с рабом.
— Знаю, — кивнул Шарур. — Ладно. Оставлю его у тебя. Он вторгся на нашу землю. За него заплатят. Или не заплатят. Но кто-нибудь, либо гибильцы, либо имхурсаги его купит. Вот мы с тобой и останемся с барышом.
— Барыш — это хорошо, — согласно покивал Ушурикти. Может, Дуабзу так и не считал, но его никто не спросил. Работорговец увел его в маленькую хижину с большим засовом. Там пленнику предстояло ждать своей участи. Шарур оглянулся. Интересно, а в какой хижине держат Насибугаши и сколько еще других имхурсагов временно примет на постой Ушурикти и другие работорговцы Гибила?
— Идем домой, — кивнул Шарур Хаббазу. — Будешь моим гостем. Надо перекусить. Считай, что мой дом — твой дом.
— Ты великодушен, сын главного торговца, — с поклоном сказал Хаббазу и ответил в соответствии с ритуалом: — Если ты когда-нибудь заглянешь в Зуаб, приходи в мой дом. Будешь моим гостем. И будешь считать, что мой дом — твой дом.
— Непременно воспользуюсь твоим предложением, если когда-нибудь еще окажусь в Зуабе. — При этом он подумал, как примет его Энзуаб, особенно после того, как узнает, что Хаббазу отдаст ему чашку Алашкурри вместо того, чтобы отдать ему. Но ритуал есть ритуал. Так что Шаруру пришлось продолжать, чтобы соблюсти вежливость: — Если будет желание, могу предложить тебе рабыню из Имхурсага. Она послушная рабыня. Только холодновата.
— Возможно, подарки ее подогреют, — усмехнулся Хаббазу.
— Может, и так, — согласился Шарур.
Дома рабы принесли Хаббазу хлеб и пиво, а к ним — соленую рыбку, салат и бобы. Между прочим, их даже просить не надо было. Шарур улыбнулся, вспомнив, как крестьяне имхурсаги сделали для него только то, что приказал им сделать Энимхурсаг, и не больше.
Хаббазу осмотрел рабыню с откровенным интересом. Она все поняла, но выглядела при этом еще невзрачнее, чем обычно. Хаббазу отвернулся на запах соленой рыбки, а рабыня тем временем выскользнула за дверь. Шарур постарался не улыбнуться.
Бецилим и Нанадират оставались наверху. Гость не был другом семьи, так что обычай нарушать ради него не стоило. Хаббазу, естественно, не заметил их отсутствия. Вот если бы они появились, тогда другое дело.
Когда рабы вышли, Шарур спросил:
— Навестишь вечером храм Энгибила, пока бог присматривает за Энимхурсагом?
— Я так и собирался, сын главного торговца, — ответил зуабский вор. — Думаю, не стоит откладывать.
— Вы, воры, любите темноту, — посомневался Шарур. — Помнится, тогда, за стенами Зуаба, ты навестил наш караван глубокой ночью.
— Это так, — согласился Хаббазу. — Темнота помогает ворам. Она скрывает их дела. — Он вздохнул с досадой. — Только в ту ночь оказалось недостаточно темно.
Призрак деда Шарура тут же сказал ему на ухо:
